Энтони О'Нил - Шехерезада

— Даже если твое сердце колотится, как боевой барабан, — сказал ему Хамид, — снаружи я должен видеть полное спокойствие.

И вот перед восходом солнца на шестой день шавваля он увидел собственными глазами приближавшийся и проходивший мимо караван — раньше, чем ожидалось, — что его насторожило бы, если б не утешительные речи Хамида. Увидел проводников, сурового седовласого шейха, клубы поднятой пыли, петлявшую шеренгу в свете качавшихся фонарей, трусивших верблюдов, угрюмых купцов, поющих погонщиков, многочисленных путников в занавешенных носилках, и нигде, при всей его зоркости, не заметил семерых мужчин в красных изарах. Или шестерых. Вообще ничего похожего. В данных обстоятельствах можно было бы впасть в панику, сделать любые дурацкие выводы. Скажем, предположить, что своевольные курьеры отделились от каравана как раз в тот момент, когда он проходил мимо него; или подумать, что ночью его подвело зрение, которое высоко ценит Хамид за орлиную зоркость; или часть каравана необъяснимо свернула с дороги Дарб-Зубейда; либо, несмотря на расчеты Хамида, повернула в том месте, где был виден не весь караван. Тем не менее он следил, как сова, и надеялся, что придут другие караваны, с которыми, несомненно, прибудут курьеры. Он их нагонит, передаст новые указания и исчезнет, как облачко пыли. Такой вариант не совсем совпадал с рассуждениями — Хамид был уверен, что они тянуть не станут, — но следовало учесть все возможности, даже невероятные; в том числе и отказ что никто вовсе не собирается выплачивать выкуп. Поэтому Абдур залег в башне в полном одиночестве, без единой подушки, даже без гарантии получения доли с выкупа, покорно, со сверхъестественной наблюдательностью ожидая неизбежного прохождения второго каравана, а если в нем тоже не будет курьеров, — то и третьего. По словам Хамида, главное — терпение и сосредоточенность. Даже если в тяжкие минуты Абдур понимал, что его используют в корыстных целях, приберегая на случай необходимости, это фактически не имело значения; он при всякой возможности старался соответствовать идеалам Хамида: неприметность, наивность, послушание, невозмутимость. Все это было у него в крови. Его родители, беженцы из Барбада, много лет трудились в швейных мастерских Шахрияра, изготавливая для царя шелковые ковры, а сами носили одежды, пошитые из выброшенных седельных попон, тем самым выражая непритязательную гордость, которая была свойственна и Абдуру. Он знал, что будет со временем воровать, жевать травку, даже убивать. И всегда с радостью отличался во всем, что другие считали позорным и недопустимым. Поэтому следил и ждал.

илл слышал о пустыне только со слов людей из дальних стран и далеких времен — Ксенофонта, Марина [62] Марин Тирский — пропагандист научной географии, впервые выполнивший во II в. карту Земли в цилиндрической проекции. , Птолемея, — чьи покрытые пылью веков писания и замшелые устаревшие карты имелись в Академии Мудрости; знал о ней из «бедуинской» багдадской поэзии, воспевающей аскетизм, одиночество и отчаяние, представленной главным образом придворными поэтами, ослепленными солнцем, хотя они вообще-то видели лишь его лучи в щели меж ставнями; да еще по бесчисленным обиходным сравнениям — сухой, как симун; круглый, как бархан; безумный, как дхабб, — столь же древним, как сама пустыня, и поэтому давно утратившим смысл. В результате ожидавшаяся картина складывалась из круговерти апокрифических представлений. С одной стороны, он высматривал впереди на равнине невиданных страусов, аппетитных дроф, диких кошек, горькую полынь и хрупкий тростник. С другой — готовился к встрече с жестокими враждебными песками, дьявольскими пыльными смерчами, демоническими миражами, среди которых живут страшные племена, обратившие в бегство армии цезаря Августа. Но действительность на первых же порах оказалась не столь романтичной.

— Никаких больше лиловых виноградных гроздьев и ароматной воды, а? — поддразнил его Касым.

— Я такого не ждал, — признался Зилл.

— Ну еще бы.

— Тем не менее это даже прекраснее, не пойму почему.

— Ничего тут прекрасного нет, — брызнул слюной Касым. — Пустыня не море, чего в ней прекрасного?