Энтони О'Нил - Шехерезада

— Да… — прошипел он с остекленевшими глазами, — …почему же я раньше не понял?

— Кто, государь? Кто же это такие?

Шахрияр изо всех сил старался сохранять спокойствие.

— Кажется… наверняка… те самые телохранители, которых я нанял в личную охрану жены…

— Телохранители?

— Двое индусов и двое персов, как и сказал ваш фонарщик.

— Царь хорошо их знает?

— Люди с черным сердцем, — покачал головой Шахрияр, — и с черной душой. Профессиональные убийцы из астрифанского преступного мира.

Собеседники озадаченно на него посмотрели.

— Я должен был хорошенько подумать! — вскричал он, укоризненно покачав головой в собственный адрес. — Должен был предвидеть! Проклинаю себя! Только, знаете, моей жене давно угрожали… обещали лишить ее жизни… поэтому я решил взять в охрану сильных, безжалостных…

— Царь уверен, что это они? — уточнил Гарун.

— Единственно логичное заключение.

— И эти охранники прибыли с вами из Астрифана? А теперь исчезли?

— Да, причем я только вчера обратил внимание на их отсутствие. Проклинаю себя за глупость!

Гарун с ибн-Шааком переглянулись, и последний спросил:

— По словам государя, царице угрожали? Чем именно, если можно спросить?

Шахрияра как бы смутили щекотливые детали.

— Моя жена… — нерешительно начал он и вздохнул, — склонна к скоропалительным заявлениям. Я пытался предупредить ее… а она капризничала и сердилась… — Царь всхлипнул, ткнул в глаз пальцем, выдавил на щеку еще каплю. — Не питала никакого почтения к кастам… религиозные убеждения у нее прихотливые… при всей своей любви к ней не могу отрицать, что она кокетничает с мужчинами, дразнит их, соблазняет, — тут он бросил взгляд на сверкнувшего глазами Гаруна, — потом меня винит в дурных намерениях, когда я стараюсь ее образумить. Я советовал быть осторожнее… не возбуждать ненароком похоть, злобу, прочие страсти… а теперь…

— По мнению царя, она чем-нибудь оскорбила охранников?

— Или кого-то из вышестоящих. В конце концов, наемникам легко отдавать приказания. Если я их когда-нибудь встречу. — Охваченный притворным гневом, он как будто не смог описать, что сделает с ними.

— Значит, царь разрешает захватить их в укрытии военной силой? — спросил Гарун. — Если отыскать удастся.

— Только если моя возлюбленная жена уже… ушла. — Шахрияр демонстративно сморщился при этой мысли. — Тогда… только тогда… убейте предателей. Нет, не просто убейте. Обезглавьте, прежде чем они успеют открыть поганые пасти с мольбой о пощаде.

— Значит, царь способен представить исчерпывающее описание преступников? — спросил Гарун. — Я успел внимательно просмотреть ночные отчеты барида. Может быть, кто-то соответствует словесным портретам.

— Конечно, — с готовностью вскинулся Шахрияр. — Все что угодно… любое содействие, — и отправился описывать ибн-Шааку с писцами кое-какие нарочито расплывчатые детали, зная, что для его собственной безопасности необходимо хранить дело в тайне.

Когда царь возвратился во дворец Сулеймана, солнце уже прорезалось сквозь клубившиеся днем облака, ярко засверкало на башнях, облицованных глазурованными плитками из Кашана [61] Город Кашан издавна обладал монополией на производство декоративного разноцветного кирпича, получившего название «каши». , удлинило тени, накрывшие царя в темном ущелье обмана. Атмосферные явления — розовый свет, воздух, теплый как кровь, последствия бури — соответствовали его неимоверному и восторженному душевному облегчению. Даже боли в спине отпустили на время. Безусловно, в аль-Хульде он вел себя убедительно. Мучительница исчезла, у единственных спасателей, отправленных на поиски, нет шансов ее отыскать. В лучшем случае протянут в пустыне несколько дней, потом наступит обезвоживание организма, для чего он сделал все возможное — помочился на преподнесенные им сушеные финики, снабдил сильнодействующим слабительным под видом средства для улучшения пищеварения. С дерьмом из них полностью вылетит не только съеденная в предыдущие дни пища, но и воспоминания обо всем съеденном за два прошлых года. Считай, уже покойники. Вместе с Хамидом и его когортой, если тех отыщут. И с самой Шехерезадой, если Хамид держит слово. Ноздри Шахрияра раздулись от перспективы всеобщей смерти, а член отвердел в предвкушении любовных игр.

Было время, славное времечко до ее появления, когда казалось, будто нет у него других забот, кроме убийства и насилия над девушками. Конечно, излишества отняли много сил, перекачивая кровь из головы в чресла, сделав его забывчивым и лишив аппетита, усилив сонливость и, что хуже всего, превратив в послушный объект безжалостных манипуляций своего персонального демона. Однако в то же самое время он никогда не чувствовал себя таким сильным и состоявшимся. Да, он из числа тиранов. До сих пор остается тираном. Даже если излишества к настоящему времени превратили его в размазню, это, по крайней мере, кончина по собственной воле, как ни странно, достойная, в отличие от миллионов уколов и шпилек мстительной жены.