Энтони О'Нил - Шехерезада

«А далеко ли кто-нибудь доходил?» — поинтересовался Халис.

«До середины, — ответил парень. — Без помощи самого Махары до крепости невозможно дойти. Только безумец решится на это».

«Тогда считай меня безумцем, — доверчиво улыбнулся Халис. — Если раздобудешь мне крепкий мешок и кусок тухлого мяса, я отдам тебе своего прекрасного жеребца и всю провизию».

— Теперь дай мне поспать, Хамид. Дай его снова увидеть. Дай узнать, доберется ли Халис до легендарной крепости, поймает ли летучего жеребца Махару, и завтра я расскажу тебе столь удивительную и занимательную историю, какой ты никогда еще в жизни не слышал.

исток с новыми указаниями был передан Маруфу украдкой, в полной тайне, в суете вокруг гибели и похорон Таука.

Когда великан впервые упал, Касым и остальные замерли в благоговейном ужасе, став свидетелями события, в возможность которого никогда серьезно не верили, даже после рассказа Таука о своем якобы вещем сне. Он трясся, корчился, как умирающий морж, даже в судорогах отказываясь признавать поражение, но рана была столь серьезной, что жизнь, как вода, вытекала сквозь пальцы открытой ладони. Касым — судовой брадобрей и хирург, зашивающий раны, обладатель медицинской мудрости, — не скоро справился с ошеломлением, но потом подошел, осмотрел обезображенную голову, обнаружив потемневшую от крови пробоину размером с кулак. Таук пришел в сознание ровно настолько, чтобы в последний раз открыть налившиеся кровью глаза, пристально глядевшие на капитана, как бы в поисках объяснения, но, не получив ответа, издал нечеловеческое бульканье, с шипением испустил воздух и безжизненно уронил голову.

Шейх каравана, по-прежнему ответственный за благополучие семерки, пробрался сквозь собравшуюся толпу и с напряженным, выражением, на мгновение окрашенным страхом, посмотрел на тело.

— Что случилось? — спросил он.

Зилл рассказал об ишаке.

— Он умер?

— По-моему, да, — угрюмо подтвердил Зилл.

— Кликни Шира, — велел шейх одному из своих помощников. — Ишака пусть зарежут.

— Тауку этого не хотелось бы…

— Все равно зарежьте, — приказал шейх.

Шир был курдской овчаркой при караване, и его звали при необходимости удостоверить смерть. Прихрамывая от артрита, он прошел между расступившимися людьми к великану, ворчливо принюхался, ища признаки жизни, ничего не нашел и удалился в тень, не издав даже недовольного рычания.

Шейх удовлетворился.

— Позовите имама. Быстро организуем похороны. Выкопайте могилу вдвое глубже обычного. Принесите пелены.

— У него свои есть, — сообщил Зилл.

— На него две уйдут, — решил шейх.

Мощную челюсть Таука подвязали, связали вместе ноги, заткнули соломой отверстия, посыпали труп толченой камфарой, плотно завернули в белое и зеленое смертные покрывала, опустили в яму, устланную валежником, забросали тяжелой землей, как в том самом сне. Могилу близ городских ворот отметили, выложив витыми ракушками.

Членов команды расстроила не спешность похорон — в море они к тому привыкли, — а неприятные мысли о том, что тело их товарища покоится неподвижно в земле, будет гнить, или его съедят муравьи, доберутся упыри, выкопают кладбищенские воры, что только усугубляло и без того необычное ощущение нереальности. Смерть Таука внезапно лишила их чувства безопасности, которое они давно считали само собой разумеющимся, и одновременно неким образом укрепила доверие к пророчеству сивиллы; банальность смерти была чересчур очевидной, чтобы приписывать ее воле Аллаха или кого-то другого.

Больше всех, разумеется, переживал Даниил. Таук был стеной, за которой он держал оборону после бегства от преследователей из Египта. Теперь непреодолимая преграда пробита, придется прилагать все силы, чтобы набраться храбрости перед лицом грядущих событий. Может быть, вынужденная беспомощность позволит ему проявить какие-то до сих пор скрытые способности, а может быть, оставит таким же фатально беспомощным.

Зилл сочувственно обратился к нему:

— Давно ты его знал?

— Кого? — переспросил Даниил, испугавшись оказанного внимания.

— Я имею в виду… Таука.

— А… — Даниил прикинулся равнодушным. — Несколько лет.