Энтони О'Нил - Шехерезада

— В собственном воображении видел смерть.

— Ты сон видел, — подчеркнул Юсуф.

— Нет. Я видел свою смерть, — настаивал Таук. — Я всегда верю снам.

— С каких пор? — Юсуфа чрезвычайно обеспокоила вера Таука в подобную чепуху.

— Мать наградила меня таким даром.

— Ты ж говорил, что она умерла в родах.

— И что-то такое видела во сне.

— Что именно? — неожиданно заинтересовался Касым. — Что ты видел во сне?

— Дыру в земле. В пустыне. Земля содрогнулась, и я спас кого-то из вас.

— Кого? — перебил Касым. — Меня?

— Не могу точно сказать. Только земля вокруг меня затряслась, а потом темнота.

— Это был просто сон, — заверил Юсуф.

— Нет, видение, — возразил Таук. — Разве не сказал Пророк, что вещие сны снятся перед самым рассветом? Что-то вроде того. Ну не важно. Мы должны идти вперед. Идти, как герои. — Голос его прервался.

— Достойная смерть стоит пяти жизней, — согласился Зилл.

— Никто не скажет, что я не повидал в жизни кое-чего, — кивнул Таук. — А если шестеро должны погибнуть, то почему бы не я?

— Никто не должен погибнуть, — настаивал Юсуф. — Это был просто сон, который ничего не предвещает.

— Не надо подслащивать. — Смирившийся с гибелью Таук проявлял покорное благородство, наподобие юноши, признавшего себя некрасивым. — Так лучше. Может быть, у меня остается какое-то время — день-другой — на подготовку.

— Ни к чему тебе не надо готовиться. Сам подумай. Шейх прошлым вечером перед сном красноречиво предупреждал об опасных колодцах. Ничего удивительного, что тебе, моряку, приснилось, будто тебя земля поглощает.

Таук помолчал, едва не передумал, но сон был слишком ярким, он слишком ему верил и уже не мог разувериться.

— Нет, — сказал он. — Никто меня уже от этого не избавит. И я не хочу трусливо умирать. Только прошу о Хабше позаботиться. Она несла меня, не поморщившись.

— Охотно позаботимся, — заверил его Зилл.

— Что за чушь! — разозлился Юсуф. — Когда чего-то ждешь, сам на то нарываешься. Нельзя…

Его перебил шум в пальмовой роще — возмущенное ржанье животного. Позабыв обо всем, Таук мигом вскочил на ноги и пристально огляделся.

Те самые погонщики верблюдов, с которыми он столкнулся у таверны в Шаммазии. Какой-то серый своевольный ишак, приписанный к каравану, протопал прямо по разложенной еде, и двое погонщиков нещадно принялись колотить его палками.

Таук оживился, стиснул могучие кулаки и рванулся вперед, но в тот самый момент ишак вырвался, лихорадочно метнулся в сторону, брыкаясь, лягаясь, сбрасывая с себя поклажу, сметая со своего пути погонщиков. Наткнувшись на пальмы, он завилял, запетлял, пробираясь сквозь заросли, взмыленный, с вытаращенными глазами, с исполосованными рубцами ляжками, нырнул в протоку. Таук бросился следом, чтоб поймать, успокоить его, а ишак, завидев обезображенного гиганта, который лишь может доставить ему еще больше страданий, повернулся и брыкнул копытами с такой силой, что несокрушимый Таук, получив два удара в голову, бесчувственно упал наземь и через минуту умер от обширного кровоизлияния в мозг.

ехерезада по-прежнему старалась держать в напряжении своего похитителя.

— Я видела его, Хамид. Он проделал многодневный путь по Эфиопии до густо заросших деревьями гор, где скрывался мудрец Имлак. Пришел в чужом обличье, тайно, ибо не имел официального дозволения покидать свой прибрежный дворец. «Досточтимый Имлак, — сказал он, — ты путешествовал по всему свету, от истоков Нила до арабских владений и дальневосточных границ. Мой отец Расселас почитал твою мудрость, не зная более надежного и умелого спутника в странствиях. Я сейчас в затруднительном положении и прошу твоей помощи».

«Ныне кости мои приковали меня к сему царству, — ответил Имлак, — но хотя я не способен уже путешествовать, всегда готов дать совет сыну горячо оплакиваемого Расселаса».

«Меня, — сказал Халис, — снова мучают сны о прекрасной благородной госпоже, которая, я вижу, желает меня точно так же, как я желал ее много лет назад. Но если в юности подобные сны лишь смущали, переполняя необъяснимой страстью, что вместе с соблазнами нашего царства ввергало меня в порок, превратив в парию, теперь я увидел в них чистосердечную мольбу о помощи, и мое стремление выйти за стены темницы, встретиться с неведомыми опасностями, совершить праведные деяния, превратилось в неутолимую жажду. Не сказал ли поэт: „У того, кто долго на месте сидит, горизонт прямо перед глазами закрыт“?..»