Иван Ботвинник - Скиф

— Это похоже на мою мать, — вздохнул Филипп, — боги не дали ей вечной молодости, она осудила их. Где ее урна?

— Тамор пожелала последовать скифскому обычаю. Ее тело мы опустили в золотой чан с медом, чтобы предохранить от тления. Быстроходная бирема отвезла ее прах к родным берегам. Виллу и все драгоценности она завещала тебе.

— Я богатый нищий, — печально усмехнулся Филипп, ему было тяжело говорить о покойнице. — Как живет Фаустина?

— Больше ты ничего не хочешь узнать о матери?

— Она мертва, отец…

Люций осуждающе свел брови, но ответил:

— Бедная сиротка живет при мне. Ее сватали молодые изгнанники из прекрасных фамилий, но всем — отказ…

— Она любит тебя.

Люций возмущенно вскинул голову.

— Ты смеешься: мне сорок, а ей двадцать два!

— И все-таки она любит только тебя, отец.

— Ни одна дева в мире не заменит мне Тамор.

— Моя мать в могиле, а быть любимым — высшее счастье.

— Еще большее счастье любить самому. Но, если ты прав, я согласен дать защиту и мое имя бедной сиротке.

— И еще, — Филипп немного помедлил. — Я женился в Риме. Жена моя — Фабиола, дочь старого Фабия. Согласись, отец, быть хозяином моей виллы. Не отказывай мне. Судьба обрекла меня на вечные скитания, и да будет очаг твой очагом моей Кайи, — грустно улыбнулся он.

Под вечер, закутанная в военный плащ, без провожатых, на виллу пришла сама Гипсикратия. Скоро и она и Митридат уедут в глубь Азии, где должны разгореться главные бои с римлянами. Перед отъездом царица захотела проститься с друзьями у их очага. Она поужинала с семьей, с интересом прочитала несколько строк из папирусов Люция, милостиво взглянула на рукоделия Фаустины.

— Это — мак?

— Роза, — обиженно пояснила Фаустина. — А это стрекоза над водяными лилиями.

— Очень мило, — Гипсикратия зевнула и кивком головы пригласила Филиппа в сад. — Царь очень доволен тобой. Он сказал, чтоб я наградила тебя всем, что пожелает твоя душа. Но я ответила, что ты служишь не ради награды.

— Ты права, — коротко ответил Филипп.

— Почему ты так печален?

— Печален, царица? — Филипп отвернулся. Да, он тосковал о Фабиоле. Только сейчас он понял, как глубоко привязалась его душа к римлянке. В минуту горя Фабиола его утешила, в миг слабости пощадила. Он твердо решил: кончится война — он привезет ее в свой дом, к Люцию и Фаустине…

Гипсикратия доверчиво коснулась его руки.

— Прости, я снова прошу тебя… Дошли тревожные слухи. Я скрываю их от Митридата. Это убило бы его душу. Его первенец, царевич Махар, мечтает о титуле царя романолюбивого. Он осуждает отца. Ты поедешь в Скифию нашим послом…

— И по дороге заехать в Пантикапей и все разузнать о Махаре?

— Да. И скажешь только мне. От меня Митридату легче выслушать страшную правду. — Гипсикратия приблизила к нему свое лицо. — Будь мне братом!

Филипп благодарно наклонил голову.

— Я не забуду твоих слов, царица.

Фабиола печально оглядела атриум [32] Атриум — в римском доме — внутренний дворик, иногда крытый. . Очаг остыл, и легкий пепел лежал на не сгоревших до конца головнях. Лары, маленькие восковые боги, грустно глядели с каменной божницы. Семь столетий, со дня основания Рима, молились здесь Фабии. Теперь их очаг опозорен — Фабиола носит под сердцем дитя варвара. Через несколько недель позора уже не скрыть. Собственные рабы донесут цензору нравов, и ее подвергнут унизительному и страшному суду…

Фабиола вздрогнула и отошла от каменной божницы. Внезапно вспомнила: в доме Луцилиев живет рабыня, преданная молодому понтийцу. Надо сейчас же послать за ней. Эта девушка должна знать, где Филипп.

…Самнитка явилась к вечеру. Почтительно остановилась у порога и ждала. Стараясь держаться как можно спокойней, Фабиола приветливо поздоровалась с рабыней.

— Благодарю тебя, госпожа. — Самнитка с прежней почтительностью наклонила голову. — Господин благополучно достиг берегов Пропонтиды [33] Пропонтида — ныне Мраморное море (между проливами Босфор и Дарданеллы). , но дальнейших известий нет.

— Арна, — Фабиола стремительно, словно бросаясь на меч, подошла к ней. — Филипп Агенорид спас твою честь…

— У рабов нет чести, благородная госпожа, — с горечью ответила Арна. — Но господин спас меня от разлуки с матерью.

— Филипп всегда был добр к тебе, — быстро перебила Фабиола. — Не ради меня, ради него, прошу, помоги мне сохранить его дитя.

Арна густо покраснела. Она понимала, что значит для римлянки-патрицианки обратиться с подобным признанием к рабыне. Впервые в жизни ей, девушке, молодая женщина доверяла тайное тайных. Красота и беспомощность Фабиолы тронули ее до глубины сердца.