Иван Ботвинник - Скиф

— Любить Рим — не значит жить только Римом, — возразил молчавший до сих пор Лукреций. — Быть владыками Вселенной можно, лишь познав ее. Я учился в Элладе, молодой Катулл объехал чуть ли не весь Восток… Сервилий вывез из далекого похода семена плодовых деревьев, а Лукулл взрастил их в Риме… Зачем же уничтожать народы, у которых можно научиться мудрости?

— Мудрости можно научиться и у купленного грекуля, — снова захохотал краснолицый всадник.

— Пустобайству! — резко оборвал его Варрон. — Мудрость — это Рим, старый Рим, а мы теряем его…

— Как вы не правы, мои друзья! — с учтивым сожалением остановил спорящих хозяин дома. — Не уничтожать народы, а править ими призван Рим. Взгляните на моих любимцев, — плавным жестом полной, холеной руки Лукулл указал на вишневые деревья. — В дикой безлюдной лощине Тавра цвели и плодоносили они, радуя лишь птиц. Пришел римский легионер, и их дивные плоды стали достоянием всех. Велик и благороден труд квирита. Мечом перепахивает он заросшие сорняками пашни времен. И после военных побед предстоят нам в покоренном Понте немалые труды…

Долгий, протяжный удар индийского гонга, прервав речь хозяина, возвестил гостям о начале трапезы. Сухонький старичок, пренебрежительно говоривший о греках, рывком поднялся с ложа и засеменил к двери. Тонкий белолицый юноша поспешил за ним.

Важно, с достоинством прошагал старый Катулл, сопровождаемый Титом Фабием, вдруг позабывшим об индийском госте. К его досаде, приход этой царственной особы никого не поразил.

Атриум опустел. Филипп стоял, прислушиваясь к удаляющемуся топоту. «Зачем же уничтожать народы, у которых можно научиться мудрости?» Лазутчику Митридата надо было набраться сил, чтобы снова надеть маску беспечного сластолюбца, забывшего честь и трон ради красивой женщины.

Когда он вошел в триклиниум, пир уже начался. Дородные плотные квириты, любители выпить и поесть, возлежали за богато сервированным столом. Около каждого стоял горшочек из чистого золота, покрытый непристойными барельефами. В этот сосуд сотрапезники, не покидая пиршественного зала, заложив в рот два пальца, опустошали желудки. И вновь насыщались, и вновь насильно опустошали внутренности, чтоб продлить удовольствие от поглощаемой пищи.

Филипп с сожалением, но вместе с тем с какой-то затаенной радостью заметил, что ни Лукреций, ни насмешливый мудрец Варрон не остались на пиршество. Большинство пирующих были, по-видимому, соратниками Лукулла по его уже намеченным восточным походам. И сам хозяин из изысканного эпикурейца уже успел перевоплотиться в грубоватого обжорливого вояку.

Филипп переглянулся с молодым Катуллом. Поэт снисходительно улыбнулся, показывая глазами на отца. Старый Катулл, весь уйдя в еду, разрывал длинными костлявыми пальцами розовое мясо молодого оленя.

Пир достиг апогея. Менады, жалкие подобия эллинских гетер, вертелись между ложами. Захмелевшие гости хватали девушек.

Краснолицый претор в венке из роз ущипнул молодого Куриона. Тот взвизгнул. Его папаша, сладко дремавший после обильных возлияний Бахусу, встрепенулся. Но узнав, что пошутил с его сынком богатый всадник, владелец несметных восточных сокровищ, сердито буркнул:

— Чего визжишь, поросенок?

Филипп оставил чашу с крепким фалернским. Внезапная усталость и нестерпимое отвращение к грубой разнузданности сотрапезников заставили его подняться. Он хотел выйти, но в дверях его остановил статный холеный человек. Благообразное лицо и приторная манерность каждого движения плохо вязались с его темным рабским одеянием.

— Филипп Агенорид, друг моей юности… — Филипп не был пьян, но земля поплыла под его ногами. — Иренион жаждет видеть тебя! — Статный холеный человек говорил голосом Полидевка.

— Иренион? — Филипп не мог опомниться.

Полидевк предупредительно подхватил его под руку и повел через сад. Она живет здесь. Он с Иренион уже несколько лет во власти Лукулла, но хозяин милостив к ним. Узнав, что Полидевк ритор и поэт, он не загружает его низкими занятиями. Полидевк пишет оды для друзей своего хозяина и для самого Лукулла. Эту ночь он проведет в размышлениях над торжественной одой на прибытие из Александрии свежих устриц. Он, Полидевк… Филипп грубо прервал его:

— Я хочу видеть ее… скорее!

Блекло-розовые и лиловые тона опочивальни, в дорогих мраморных вазах ее любимые ирисы. Филипп с внутренним страхом поднял глаза на стоявшую перед ним женщину.