Иван Ботвинник - Скиф

— Луцилий не хочет тебя отпустить. Что же я могу? — Турпаций недоумевающе пожал плечами. — Не могу же я приказать консуляру…

— Можешь! — Эгнаций склонился и, схватив край туники ростовщика, прижался к ней губами. — Молю, всеми богами Самниума заклинаю… Пригрози Луцилию, что взыщешь разом по всем векселям, если он не уступит меня по сходной цене, и я буду на свободе. Потом я втридорога оплачу свой выкуп.

— Мое хозяйство невелико, — сухо возразил Турпаций. — Мне не нужны два надсмотрщика.

— Но я же внесу выкуп. Двойной, тройной…

Ростовщик равнодушно продолжал глядеть мимо раба в узкое, как бойница, окошко. Глаза его вдруг забегали, словно испуганные мыши.

— Уходи. Поговорим после. Немедленно уходи! — Турпаций поспешно проводил самнита к двери.

Тот не успел переступить порог. Пришлось посторониться, пропуская нового гостя. Бедная рабья одежда вошедшего никак не вязалась с твердой, властной поступью, неторопливыми, полными достоинства движениями.

Эгнаций, прошмыгнув во двор, подкрался к окну. Залез меж высоких, оставшихся с лета, стеблей этрусских лилий. Видеть он ничего не мог, но слышал каждое слово.

— В такое ненастье… мой господин… Я сам намеревался излить мое почтение у твоего порога.

— Чем меньше тебя будут видеть у моего порога, гем лучше, — оборвал ростовщика властный голос.

Эгнаций чуть не присвистнул от удивления: Красс! Богач Красс, у которого в должниках чуть ли не половина Рима, пришел к Турпацию?

— На той неделе были пожары на Авентине и в Транстиберии. Что сделано тобой, чтобы облегчить участь погорельцев?

— Я приобрел для тебя, благородный Марк Лициний… — в голосе Турпация явственно звучали боязливые нотки.

— Короче!

— Вот отменные участки. Отныне они твои, благодетель мой! Прекрасный садик и почти не пострадавший дом на Авентине… Я приобрел его для тебя, мой господин, за двадцать денариев.

— У Цетега? — насмешливо уточнил Красе. — За двенадцать.

— Я обмолвился, господин.

— Язык римлян любит точность, Турпаций. Но я не за этим. — Красс помолчал. — Из Генуи бежали гладиаторы. К ним стекаются рабы. Я думаю… Нас никто не услышит? — Красс подошел к окну. Эгнаций почти вдавился в землю, боясь пошевельнуться. — Риму грозят новые беды. Теперь не время дразнить чернь… Надо вернуть домик Цетегу.

— Ты мудр, ты мудр, мой господин! — послышался голос ростовщика.

Эгнаций замер от ужаса. Нет, нет, видят боги, он не хотел услышать такой тайны! Он раб, он только раб, ему никто не поверит… Так вот откуда шли и идут к ним богатства — к Турпацию, к благородному Марку Лицинию Крассу!.. Пятясь и поминутно оглядываясь, молодой самнит на четвереньках пополз от страшного окна.

Пиры Лукулла славились на весь Рим. Паштеты из соловьиных язычков, поросята, вспоенные молоком и начиненные сладкими орехами, седло дикой серны с пряными приправами, фазаны, фисташки, целая флотилия рыбных блюд — гигантские осетры, привозимые живьем из устья Дуная, кефаль из Эллады под соусом душистых трав, камбала, пойманная у берегов Сицилии и сваренная в особых серебряных кастрюлях, нежная скумбрия персидских вод, жирные угри Беотийских озер и, наконец, слава и венец всех рыбных блюд — мурены, заботливо взращенные в собственных прудах Лукулла.

Мясо мурен считалось особенно нежным и питательным. Пир без отваренных мурен из Лукулловых прудов не был бы подлинным пиром. На этот раз, если верить слухам, великий гастроном решил превзойти самого себя.

В Риме почти открыто говорили, что новая война с Митридатом и Тиграном дело решенное.

Вождем римской армии станет Лукулл. Перед отъездом на Восток он дает своим друзьям прощальный пир.

Филипп решил во что бы то ни стало попасть на это празднество. Вряд ли ему удастся узнать ценные новости. Но он еще раз должен попытаться прочесть до конца душу Рима, понять, в чем же заключено вечно живое, ничем не сокрушимое зерно их военной мощи. Но никто, даже Арна не должна знать, как важно для лазутчика Митридата проникнуть в дом римского вождя.

Сами боги помогли сыну Тамор. Молодой Фабий, двоюродный брат Фабиолы, достал Филиппу приглашение к столу почти легендарного гурмана. Филипп усомнился: прилично ли явиться в незнакомый дом? Но Фабий расхохотался:

— Лукулл будет в восторге, что индийский царевич посетил его пир!

— Откуда тебе известно о моем сане? Я здесь простой купец.

Молодой патриций лукаво подмигнул:

— От меня ты скрывал, но все знают: ради безумной страсти к Фабиоле ты пренебрег гневом отца и троном Индии. Пошли!