Иван Ботвинник - Скиф

Антиох и горстка бывших гелиотов еще сражались. Их прикрывала баррикада из павших тел.

На невысоком холме показался статный трибун в алом сагуме.

— Достать! — крикнул он, указывая на сирийцев.

Антиох узнал Эмилия Мунда, любовника своей матери, и метнул в него дротик. Триарии, вздевая трупы на копья, быстро разбрасывали прикрытие. Мунд что-то снова крикнул. В воздухе взвилась петля и захлестнула Антиоха. Вмиг через трупы его потащили к трибуну.

— Щенок моей потаскухи! Я так и знал. — Мунд сам сорвал с пленника доспехи и ударил его плетью. — Будь ты проклят! Мало ты крови испортил мне в Антиохии.

Удары сыпались один за другим. Сквозь тонкое полотно хитона выступили кровавые полосы. Но мальчик молчал. Наконец трибун пнул пленника ногой в лицо и, зло усмехаясь, распорядился:

— Подберите! И еще проучите палками, но только не до смерти, а то пропадет мой выкуп.

Между тем персидская конница схватилась с триариями. Римские всадники пытались прикрыть свою пехоту, но были вмиг опрокинуты. Пригнувшись к седлу, Митридат жадно следил за боем.

— Лучше нет персидской конницы, но и скифы не уступят! Ах, Антиох, славный, храбрый царевич Антиох! — Он гикнул, увлекая за собой кочевников. Скифы и арабы ударили на римлян сбоку…

Сорок пять дней длилась осада лагеря понтийцев. Македонскую фалангу римляне опрокинули в первые же дни. Ветераны Армелая, обезоруженные, бросались на вражьи пики. В плен не сдался ни один. Драконы гор иберы, смяв римскую легкую пехоту, ушли в пустыню — недалеко: их догнала конница Лукулла и перебила поодиночке. Еще более печальная участь постигла арабов. Римляне вырывали им языки и, отрубив по локоть руки, выгоняли в пустыню. Царю Персиды Лукулл предложил почетный мир, но Артаксеркс, рассмеявшись, приказал наградить золотом отважных послов и повел остатки своей конницы на свежие римские силы.

«Это безумие!» — с ужасом подумал Филипп, видя, как всадники с дикими воплями несутся на железные квадраты римских когорт.

Он метался по полю. Гибнет все: слава, миродержавие Понтийского царства, воинская честь, но он еще жив, его не берут римские стрелы — почему? Почему ему не суждено погибнуть как воину?

Италийские перебежчики, не отступив ни на шаг, полегли вокруг своих орлов. Между трупов, собирая сухой бурьян и обломку копий, бродила высокая седая женщина. Она окликнула Филиппа:

— Помоги мне.

Филипп вскрикнул от изумления и горести. Перед ним была Фаустина. Она безмолвно указала на труп, прикрытый плащом, и принялась разводить костер. Филипп помог ей возложить тело Люция на погребальное пламя.

— Я не могу оставить тебя одну.

— Я остаюсь с моим супругом. Твое место там.

Вдали еще кипела битва. Филипп ушел оглядываясь.

Фаустина вынула кинжал и, поцеловав лезвие, вонзила себе в грудь.

Римляне подожгли лес. Началась паника. Пылающая чаща обдавала бойцов удушливой гарью. Колхи в истерзанных тигровых шкурах еще сражались.

Над грудой мертвых тел, озаренный лесным пожаром, вставал черный силуэт старого Понтийца. Гипсикратия прикрывала его своим щитом.

— Грузи казну! — крикнула она Филиппу. — Скачи в Армению к дочери царя!

Златошерстный скакун распластался в беге. Вдали слышался топот. Ближе, ближе… Филипп обернулся. Взошедшая луна осветила сухую фигуру кочевника. Царь?

— Она ранена, — крикнул издали Митридат.

Филипп натянул поводья. Лошади поскакали рядом. Гипсикратия, призрачно-бледная, лежала на руках царя.

— Спи, девочка, — Митридат поцеловал ее глаза.

Ночной холод пустыни заставил беглецов жаться друг к другу. Филипп долго не мог уснуть. Со смертью Люция рвалась последняя привязанность к близким. Он положил руку на грудь. Под хитоном, обернутый в синюю тряпочку, на тонком шнурке висел ржавый гвоздь.

Разыскивая на поле битвы Люция, Филипп споткнулся о раненого. Лицо его было изуродовано ударом пики. Один глаз вытек, другой, полуприкрытый судорожно вздрагивающим веком, глядел.

— Ир! — Филипп нагнулся и дал умирающему воды. Гелиот отхлебнул, в груди у него заклокотало, вместе с предсмертным хрипом Филипп услышал:

— Возьми на шнурке гвоздь! Он был вбит в рану Аридема. Возьми и забей: его в гроб Рима!

Ир вздохнул и вытянулся…

С какими мыслями умирали люди! Филипп с суеверным трепетом потрогал ржавый гвоздь.

Гипсикратия стонала во сне. Митридат, утомленный кровавой битвой и отступлением, крепко спал. Молчала пустыня, озаренная зеленым лунным светом. Ветер шевелил пески, занося следы беглецов. Теперь римляне не найдут их.