Дорис Лессинг - Шикаста

Ее какое-то время продержали в стационаре, затем вызвали в суд, обязали оплатить нанесенный заведению ущерб. Какая-то добрая душа внесла за нее требуемую сумму. Из суда она вышла на улицу, но показалось ей, что шагает она по тюремному коридору. И даже много хуже, чем по тюремному.

Если бы ее защищал Джон (то есть Тофик), он бы смог внушить ей решимость высидеть определенное время спокойно, неподвижно, до тех пор, пока она ясно не увидит стен своей тюрьмы.

Я прописал альтернативный метод: непродолжительный приступ паралича, который врачи определили как истерический.

Лишенная возможности удрать, она провела какое-то время во внутренней борьбе, затем — в точности, как загнанный в угол сокол оседает, нахохлившись, в копну своих взъерошенных перьев, устремив взгляд на обидчика — уставилась на то, что приводило ее в ужас.

Унификация эмоциональных и мыслительных процессов достигла предельно возможных значений. Информационное варево из общего котла технические средства массмедиа поставляли в глаза, уши и носы потребителей к каждому дивану, к каждой кухонной плите, к каждому конторскому столу или иному рабочему месту, к каждой игровой площадке человеческого молодняка, по всей стране, по всем странам, невзирая на границы. Особое внимание — уж умышленно или нет — уделялось стандартизации программ для детей. Обсасывалось в них вроде бы «разумное, доброе, вечное» в виде, скажем, любви к братьям меньшим, но сам факт постоянной долбежки в одно и то же место, многократность повторения — все это приводило к устрашающим результатам.

Всех увлекло чревовещательство. Особа, приятная во всех отношениях, творила себе двойника. Точнее говоря, двойника получало скрытое «я» этой приятственной личности, ибо творение ее могло иметь облик, скажем, приятного же с виду песика, обладающего характером и повадками жулика, мелкого воришки, беззастенчивого лгуна, хвастуна, обжоры. Крупных правонарушений этот двойник опасался, его поступки в насквозь коррумпированном обществе воспринимались как проявления юмора.

Дети идентифицировали себя с упрощенными «выдуманными» персонажами и воспринимались окружающими как таковые, как куклы, удобные для использования в качестве второго «я» хотя бы потому, что не требуют того уровня оценки, какой необходим в общении с персонажем равного уровня, «реальным».

Некая группа детей, не слишком избалованных вниманием занятых добыванием денег родителей, выдумала себе мирок, в котором каждый из них был именно куклой, щенком с типовым лихим именем Крутой Колли. Дети жили в своем мирке, подражая своему любимцу, усваивая его мелкие фокусы, ловкие финты — для этого нужно было лишь протянуть палец да нажать на кнопку. От мелкого жульничества постепенно поднялись в своем развитии до уголовно наказуемого. Среди них выдвинулся лидер — бойкая девчонка одиннадцати лет, насадившая в коллективе определенного уровня дисциплину, следившая, чтобы ее подопечные не пропускали очередной серии проделок любимого персонажа и руководившая осуществлением вдохновленных им проделок. Так продолжалось три года, детишкам уже стукнуло тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. Они воровали с полок магазинов товары, взламывали дома и квартиры, чтобы обеспечить себя карманными деньгами, и каждый подвиг отмечали ритуалом, славящим их вдохновителя.

В ходе одного из взломов случилось убийство, так сказать, попутно, случайно, непредумышленно. Без цели и смысла.

Их поймали, случай получил широкую огласку. В медиа замелькали портреты юных героев, интерьер комнаты-храма Крутого Колли с его «иконами» и скульптурными изображениями (куклами). Как водится, малолетних преступников предъявили на освидетельствование врачам и психологам, которые установили, что «крутых колли» они изображали никак не более половины периода бодрствования, имея в «нормальной» жизни нормальные цели, выполняя нормальные функции, будучи нормальными личностями, совершенно несхожими с их групповыми ролями.

Последовало судебное разбирательство, также привлекшее повышенное внимание ввиду резкого роста детской преступности.

Девица-атаманша осознавала свою особую роль «мафиозной мамаши» и безмерно ею гордилась.

Будь Тофик на своем месте, он должен был бы выступить адвокатом этих детей, представить их жертвами индоктринации. С точки зрения защиты неважно, была ли эта индоктринация умышленной, продуманной акцией в рамках общей политики властей или же являлись непредумышленной. Иными словами, Тофик, он же Джон, должен был инициировать широкую кампанию с целью растормошить индифферентную публику, заставить ее обратить внимание на то, где, как и когда зарождаются подобные методы оболванивания населения.