Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Это снадобье мы называем мадшук, европейцы же — декокт (Декокт — отвар), — важно отозвался визирь.

— Хорошо, дорогой мехтер, принеси нам этого мадшука сегодня на ночь, может, пригодится. — Мадэмин засмеялся и взял брата за руку, приглашая сесть на тахту. — Ну что, брат, давай говори обо всем, что считаешь нужным сказать мне. Спокойно ли в ханстве? Есть ли вести из Оренбурга? Где теперь Перовский?

Отправляясь три месяца назад в Мерв, Мадэмин-хан, боясь мести возвратившегося в Оренбург генерала Перовского, отправил на Усть-Юрт трехтысячный отряд: в случае нового похода казаков на Хиву отряд должен был остановить их.

Сеид-Мухамед, выслушав хана, гордо улыбнулся:

— Ты напрасно боялся его, маградит! Перовский сам боится тебя, как трусливый заяц боится волка. Мы ждем его на Усть-Юрте, а он, оказывается, поехал на Сыр-дарью и захватил Ак-мечеть. Мне непонятны его действия. Если Перовский наш враг, то почему он ведет войну с другим нашим врагом — кокандским ханом?

— Ты дурак! — обозлился Мадэмин. — Разве не ви лишь, что ему нужна «е только Хива, а весь Мавера-нахр (Маверанахр — междуречье Сырдарьи и Амударьи) с Кокандом и Бухарой вместе? Мы должны объединиться против урусов, а не ссориться между собой, как злые собаки, потому что у кокандского хана и у эмира Бухары мало ума! Когда-нибудь они пожалеют о своей недальновидности! — Осекшись на последнем слове, хан посмотрел в сторону стоявших поодаль санов ников и махнул рукавом, чтобы удалились.

Как только сановники скрылись, Сеид-Мухамед просительно заулыбался, снизил голос до шепота:

— Хазрат (Хазрат — великий, владыка), окажи милость, распорядись, чтобы принесли кальян. С утра не было во рту ни маковой росинки. Я умираю, хазрат, от сухости и боли в груди.

— Хай, ненасытный! — оскорбился Мадэмин. Но ему и самому было тошно, и он согласился. — Ладно, брат, только потом не кричи на слуг во всю глотку, иначе сразу догадаются.

Вечером Мадэмин в глубоком блаженстве слушал игру сазандаров. Счастливый взгляд хана безумно блуждал по лицам сидевших с ним сановников Он не помнил, когда они ушли. Очнулся хан от забытья около полуночи. Лагерь уже спал, лишь из-за реки, с другого берега, доносились звуки — дружное лягушиное кваканье смешивалось с криками ночных птиц. Хан почувствовал страшное одиночество и, обхватив руками атласную подушку, прижал ее к груди. Ее тепло и мягкость напомнили ему о Гульсун — красавице гарема, которая сейчас пребывала в Хиве. «О Аллах, почему у тебя нет силы, которая могла бы перенести меня сейчас к ней!» — с сожалением вздохнул он. В эту минуту, заглушая лягушиный хор. защелкал где-то совсем близко соловей. Пение его еще больше разбередило душу хана. «Но почему только Гульсун? — подумал он. — Конечно, равных ей найти невозможно, но и среди пленниц, которых мы везем из Мерва, есть красивые птички!» Он вспомнил, как нукеры вытаскивали из туркменских кибиток девушек и сгоняли их, плачущих, к Мургабу, и сразу принял решение. Выйдя из шатра, Мадэмин легонько хлопнул в ладоши. Этого было достаточно, чтобы придворные мгновенно предстали перед повелителем. Хан велел позвать ясаула — начальника дворцовой стражи. Он явился быстро, как молния, застыл, склонившись в почтительной позе.

— Где у тебя сарычки, которых мы взяли в Мерве?

— Они рядом...

— Доставь ко мне самую молодую из них.

— Ваша воля, маградит...

Ясаул исчез. Мадэмин вернулся в шатер, лег, облокотившись на подушки, и стал ждать. Через некоторое время слуги внесли угощение — несколько ваз с фруктами и конфетами в ярких бумажках. Хан одобрительно кивнул, однако велел принести еще какое-либо женское украшение. Подали янтарный браслет с вкрапленными бриллиантами, и вскоре после суеты, внезапно возникшей снаружи, втащили в шатер запеленатую в белое покрывало пленницу.

— Оставьте и уходите, — распорядился хан, разглядывая лежащую на тюфяке жертву.

При двух зажженных свечах в шатре все же было сумеречно. Хан взял подсвечник, поднес к лицу незнакомки. То, что он увидел, вызвало у него смех и раздражение одновременно. Перед ним скрученная по рукам и ногам лежала девочка лет тринадцати. Но не возраст удивил хана. Его величество видел и помоложе этой. Рассмешил и огорчил вид сарычки. Лицо ее было маленьким и круглым, глаза черные и большие, а дуги бровей разрисованы синей краской. Самое же занятное, что голова сарычки со спущенной на лоб челкой была обрита. Лишь на затылке торчало множество тонких косичек. Хан отставил свечу в сторону, попытался приподнять девчонку и усадить рядом, но она так сильно мотнула головой, что косичками хлестко задела по лицу хана.