Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Он устал от этого долгого изнурительного похода. У него болела голова и разламывалась поясница. Сердце источало злость на вся и всех, но причиной были непокорные сарыки. За восемь лет своего владычества Мадэмин совершил в те края пять походов, чтобы подчинить разбойные племена, но тщетно. При появлении хивинского хана южные туркмены склоняли перед ним головы и клялись исправно выплачивать дань. Стоило же Мадэмину возвратиться в Хиву, как на Мургабе вновь воцарялись беспорядки. Караваны, отправляющиеся в Герат и Мешхед, грабили, людей угоняли в неволю. И самое главное, отчего Мадэмин приходил в бешенство, туркмены продавали в Хиву его же ранее захваченных соплеменников.

Лежа с сомкнутыми веками, Мадэмин восстанавливал в памяти картины беспощадной расправы над жителями аулов, и его тонкие бескровные губы подергивались в мстительной усмешке. «Аллах, пощади! Смилуйся, всевышний!» — звенели в ушах голоса стариков и женщин с детьми, загнанных в кибитки и подожженных воинами. «Сгорели, как жалкие ящерицы!»

Хан будоражил память и слышал, как за кожаным пузырем шатра устраивалось на отдых его победоносное войско. В отдаленном людском гомоне чувствовалась торопливая деловитость. Его храбрые воины, ощущая близость родного очага, вели себя куда раскованней, нежели в степях Мерва. Громкая перекличка перемежалась смехом и песнями, И даже в ворчании верблюдов в ржании коней слышалась радость возвращения. Общее настроение войска постепенно передалось Мадэмин-хану. Он успокоился и уснул.

Проснулся он от зудящего звука осы. Красная хивинская оса с полосатым брюшком деловито обследовала шатер хана, то поднимаясь под купол, то спускаясь к лицу Мадэмина. Хан ударил в ладоши, и у входа, сложив руки на животе и кланяясь, предстал Якуб-мехтер.

— Уважаемый, не кажется ли тебе, если ко мне способна пробраться оса, то может залезть и какой-нибудь негодяй?

— Помилуйте, маградит, — приятно улыбнулся визирь. — Это же наша, хивинская оса. Таких ос ни в одном государстве не водится. Она налетела, чтобы приветствовать вас с возвращением в благословенный Хорезм.

— Прихлопни ее, мудрец. — Хан посуровел, вставая.

— Разве ты забыл, отчего умер святой дервиш Муштики? Он сунул в рот кусок дыни вместе с осой, и эта тварь укусила его за язык.

— Муштики был, как и большинство людей, смертен — потому к нему пришла смерть. Я думаю, на то была воля всевышнего, — начал было льстить визирь, но, увидев, как вспыхнули зеленые огоньки в глазах повелителя, поспешно снял с головы шапку и принялся го нять осу. Стоявшие у входа бии и аталыки предупредительно отпахнули полог у входа, и злодейка, вылетая, наткнулась на шелковую загородку и упала наземь. Один из аталыков, опередив других, раздавил сапогом,

— Вах-хов, если бы ты был таким же храбрым с сарыками! — иронически воскликнул Мадэмин. Но видя, как оскорбился и сник придворный, прибавил: — Расправа над этой тварью поистине достойна награды. Иди и распорядись, чтобы принесли чаю. Ты получишь от меня первую пиалу!

Сановники угодливо засмеялись и заговорили все сразу, восхищаясь добротой и остроумием маградита.

За дастарханом, уставленным двадцатью двумя раз личными блюдами и чайниками, Мадэмин сидел один, Склонившись, он быстро отправлял кусочки мяса в рот, сопел и зыркал исподлобья на приближенных. Мускулистые плечи хана были опущены, круглая бритая голова устремлена вперед. Горбоносый, с сухощавым узким лицом, он напоминал хищную птицу, терзающую свою добычу. Сановники стояли поодаль и с почтением наблюдали, как маградит копается в кушаньях.

После трапезы Мадэмин и Якуб-мехтер сели за шахматы, и в это время послышались радостные возгласы: приехал из Хазараспа двоюродный брат хана Сеид-Мухамед. Хан смешал фигуры и встал с тахты.

Брат повелителя при воинских доспехах — под распахнутым халатом в ножнах сабля, — бесцеремонно откинул полог, вошел и радушно обнял Мадэмина.

— Поздравляю тебя с победой, маградит. Мне уже сообщили, что ты разгромил сарыков, взял много пленных, а гарем твой пополнился красивыми гуриями.— Глаза Сеид-Мухамеда светились неподдельной радостью. Худой и костлявый, с серым испитым лицом, он вызывал жалость. Хан знал, что все недуги брата — от терьяка и женщин, и сейчас мягко пристыдил его:

— Дорогой, ты опять мечтаешь о гуриях. Не пора ли нам с тобой подумать о целебных травяных отварах. Мой почтенный мехтер заполучил из Константинополя от лекаря турецкого султана какую-то особую траву, которая десятикратно прибавляет силы. Как ты называешь это снадобье, Якуб?