Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Ты что, сердар, кость бы тебе в горло, неужто не признал?! — обиделся Сергей, видя, что Рузмамед не проявляет к нему дружеских чувств.

— Сергей-топчи... Неужели это ты? — скупая улыбка скользнула по лицу сердара, и он сердечно обнял старого друга.

— Я, кто же еще может тебя навестить в столь за брошенном уголке! — обрадованно заговорил Сергей. — Вот приехал взглянуть на твое житье-бытье.

— Дорогой топчи, на этот раз, как я вижу, ты приехал не по повелению своего хана. С тобой нет ни одного нукера. Помню, когда мы встретились в Куня-Ургенче, тебя сопровождали сыновья биев и самого мехтера.

— Да, Рузмамед, ты угадал, — согласился Сергей,— На этот раз я не взял с собой слуг, да и сам едва унес ноги. Жену потерял, сына потерял...

— Сергей-джан, что же произошло?! — Рузмамед с болью в глазах смотрел на гостя. Затем, обняв за плечи, повел в юрту. Сыновья сердара вошли следом.

Раздевшись и умывшись с дороги, все сели на кошму, Жена сердара подала пиалы с чайником, немного погодя принесла горячую шурпу. Пока она накрывала сачак, Сергей рассказал во всех подробностях о случившемся. Рузмамед тяжело вздохнул и, немного подумав, предположил:

— Думаю, дорогой Сергей, к этому хитроумному замыслу Кара-кель непричастен. Кути-ходжа нарочно сделал так, чтобы ты подумал на Кара-келя, а убили твою жену другие. У Кути-ходжи много угодников, Каждый способен убить человека.

— То, что Кути-ходжа — зачинщик расправы над Татьяной, я нисколько не сомневаюсь. Ему есть за что мстить. Ты ведь сам был свидетелем, как мы поругались в походе.

— Да, Сергей-джан, я все хорошо помню. И думаю, Кути-ходжа — твой кровник. Ты сам должен снять с него голову. А Кара-келя не трогай. Этот дурак виноват только в том, что поймал твоих пушкарей. С ним ты будь осторожней. Скажи, где теперь живет Кара-кель? Я его не видел с тех пор, как он обрубил мне руку...

— Кара-кель первым клюнул на уловку Аллакули-хана — поселился на канале около Газавата, — сказал Сергей. — Помнишь ту старую крепость, в которую мы палили из пушки. Он ее облюбовал. Переселил туда своих родственников и слуг, купил три каюка. Выращивает арбузы, дыни, виноград. Возит в каюках на хивинский базар. Не сам, конечно, слуги. От его сердарской осанки остался один пшик. Купец купцом. Слышал недавно, будто бы четырех персиян себе купил, на огородах у него работают.

— Да, Сергей, теперь времена другие пришли, — печально принял весть о Кара-келе сердар. — Не только Кара, и другие, кто со мной в Персию на аламан ездили, поселились на каналах. Научились лук, чеснок выращивать... овес, клевер... Урюк собирают... Саблю дер жать разучились, на коне плохо сидят...

— Старший твой, — Сергей бросил взгляд на Аман нияза, — тоже будто бы на огородах возится.

Аманнияз, двадцатидвухлетний джигит, от стыда склонил голову. Рузмамед тоже насупился, а Атамурад засмеялся, за что получил подзатыльник от отца.

— Э, ашек, — выругался Рузмамед и, выпрямившись, строго заговорил: — Аманнняза я не отдал в войско Аллакули-хана. Не захотел.

— Да уж что хорошего, — оценил по-своему поступок сердара Сергей. — Ты потерял руку, а если еще сын налетит на саблю, тогда и кормильцев в доме не будет... Атамурад-то, если ему верить, на муллу учится. С него что возьмешь? С него мало проку.

— Ты меня не понял, Сергей, — возразил Рузмамед, — Я не отдал своего старшего по другой причине: не захотел, чтобы Аманнияз воевал с русскими.

И вновь Сергей неправильно понял Рузмамеда: по думал, что сердар не захотел обидеть его.

— Не надо, Рузмамед, считать русских ангелами.

Не думай, что русская плеть или армейский прут нежнее вашей нагайки или камчи. Мир устроен везде одинаково. В России давят бедноту царь, князь да дворяне, а в Хиве — хан и его сановники. Вся и разница между ними в том, что говорят на разных языках. Рузмамед хмыкнул, не согласился с Сергеем: — Может быть, так и есть, но я сужу о делах — только по делам. Я тебе сказал, что не отдал Аманнияза в войско Аллакули-хана, но не поведал, как это было. А было так, дорогой топчи... В ту зиму, когда двинулись хивинские войска на Усть-Юрт, к Чушка-келю, я жил здесь, в этой самой юрте. Шел снег, и я пил черный чай с салом, чтобы согреться, когда к юрте приблизился целый отряд. Вышел я взглянуть, кто такие. Вижу, туркмены, а кто они и откуда — понять не могу. Тут один подходит и говорит: «Сердар, если ты гостеприимный хозяин, то пригласи нас в кибитку». Я приказал чабанам принять весь отряд, как подобает хорошим хозяевам, а главарей пригласил к себе. Оказались они людьми не простыми. Один — старший сын челекенского хана Кията, зовут его Якши-Мамед, а другой — предводитель туркменских джигитов Мухтумкули-хан. Вот они мне и говорят: «Ты зачем, Рузмамед, Хива-хану служишь? Неужели не видишь, что он в тобой делает? Неужели не замечаешь — всех он затянул в свое ханство, на огороды. Скоро вы все ишаками станете...» Я им отвечаю: «Так оно и есть. Те, которые переселились на каналы, теперь перед ханскими раисами и серкерэми головы клонят... Не успеют собрать урожай — серкер уже у кибитки с нукерами стоит, требует—отдай» Якши-Мамед согласно кивнул и говорит: «А мы. каспийские иомуды, никому не платим. Мы торгуем в астраханскими купцами — и тем живем. Мы им соль— они нам хлеб. Мы им нефть — они нам сахар, материю бязевую. Мы им ковры — они железо, готовые лопаты в кирки Мы им коней, они — бархат и китайскую посуду». Я вновь согласился с ними: «Хорошо, оказывается, вы живете И сам Нур-ишан был у нас, тоже об этом говорил Но, позвольте вас спросить, по каким делам забрались вы так далеко от своих благодатных мест — пятнадцать дней пути от Каспия до Ашака?» Якши Мамет отвечает: «Приехали мы сюда затем, чтобы помочь белому царю в его войне с хивинским ханом.