Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Зимний дворец и здание Главного штаба после зимы выглядели уныло. Казалось Перовскому, что лютые метели обшарпали с них краску, а прогремевшие весенние грозы омыли их до наготы. Брусчатка под колесами кареты тоже скрежетала не так, как прежде. И паркетные полы в коридорах Главного штаба заскрипели под сапогами Перовского предательски звучно: «Вот он, вот он олух побитый, явился собственной персоной!» Но самое унизительное он испытал в приемной военного министра. Случилось так, что, войдя, он столкнулся с Чернышовым, который вышел из кабинета и разговаривал с офицерами. Пришлось в присутствии всех рапортовать о своем прибытии, на что военный министр ответил злой усмешкой, кивнул и даже не подал руки. А когда Перовский, задетый за живое, напомнил, что он, генерал-адъютант, командир отдельного корпуса, желал бы представиться государю, министр сухо пообещал:

— Хорошо, я извещу, когда государю угодно будет вас видеть.

Офицеры же просто отвернулись от Перовского, не желая его знать. Не обмолвившись больше ни с кем ни словом, он вышел из приемной и заспешил на Дворцовую площадь, к карете.

Недели две после этого, ожидая вызова, он почти не выходил из гостиницы, пребывая в обществе своего адъютанта. Иногда адъютант, когда Перовский пил чай или читал «Петербургские ведомости», докладывал: пришел такой-то и хотел бы встретиться. Перовский настораживался, но, к счастью, приходили старые друзья — люди из кружка Жуковского и Плетнева, приятели и друзья Даля, который служил в Оренбурге, участвовал в хивинском походе, а теперь лежал в Оренбургском госпитале.

И вот наконец-то принесли распоряжение от военного министра быть в девять утра на разводе в Михайловском манеже. В назначенный час Перовский прибыл туда. Господа генералы во главе с военным министром, дипломаты различных посольств, приехав немного раньше, стояли группами у входа, поджидая государя. Перовский прошел мимо и остановился поодаль. Все обра тили внимание на столь нелюбезного генерала в мунди ре атамана казачьих войск, в высоком мерлушковом кивере с длинным султаном, со множеством русских и иностранных орденов на груди. Чернышов занервничал, засуетился, ища глазами своего адъютанта. Отыскав, подозвал к себе:

— Пригласите генерала Перовского, пусть присоединится к свите.

Адъютант подошел, но Перовский не удостоил его вниманием.. Адъютант вернулся ни с чем. Это еще боль ше разгневало военного министра, и он подозвал второго адъютанта.

— Передайте генералу Перовскому, что военный министр покорнейше просит его не нарушать обычного порядка и присоединиться к общей группе лиц, желающих представиться государю императору.

Перовский молча выслушал и этого адъютанта и также молча продолжал прохаживаться по манежу. Чернышов растерялся. Неизвестно, чем бы закончилась эта сцена, если бы не разрядил ее появившийся внезапно, в сопровождении брата князя Михаила, сам император Николай. Государь принял рапорт от Чернышева, поздоровался с генералами и дипломатами и обратил внимание на стоявшего поодаль Перовского.

— Кто это такой? — спросил недовольно.

— Это генерал-адъютант Перовский, ваше величество.

— Перовский?! — радостно удивился царь и быстро направился к нему. — Здравствуй, Базиль, здравствуй. Как я рад, что снова вижу тебя. Давно ли приехал? — Государь обнял Перовского.

— Почти месяц, как в Петербурге, — отвечал тот в деланной скромностью.

— Но почему же ты до сих пор не явился ко мне?

— Так было угодно господину военному министру.

Лицо царя омрачилось. Он взял Перовского под руку и, обернувшись к великому князю Михаилу, проговорил:

— Замени меня, брат, на сегодня.

Не замечая Чернышева, царь прошел мимо, к тарантасу, усадил с собой Перовского и увез во дворец. В тот же день вечером Перовский переехал в Петергоф. В течение нескольких дней государь не отпускал своего любимца, расспрашивая во всех подробностях о неудачном походе. Василий Алексеевич не таился ни в чем. Жалуясь, рассказывал обо всем — о неумных советах Берга, о чрезвычайных жестокостях Циолковского, о повальной гибели лошадей и верблюдов, о находчивости уральских казаков, сумевших спасти своих коней. Царь от жалости промокал платком глаза, когда Перовский поведал о смерти лошади Пены полкового трубача. Она упала на снег последней. Трубач в слезах склонился над ней и не желал уйти, сколько ему ни приказывали. Наконец, он насыпал у изголовья умирающей гарнец овса и с рыданием удалился. Царь радовался, как дитя, за казаков, которые по ночам, чтобы не дать погибнуть голодным лошадям, воровали из-под носа часовых кули с овсом. Привязывали к длинному аркану острый крюк, затем один из казаков полз с ним ночью к фуражному складу под брезентом, зацеплял крюком куль с овсом, а дальше все просто — сидя в юламейке, казаки тянули на себя аркан, и куль становился желанной добычей. Царь негодовал, слушая с непослушании Циолковского, приговаривая со злостью: