Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Мальчонка заворочался рядом в кроватке. Татьяна протянула к нему руку, укрыла одеяльцем. И Сергей опять с отчаянием подумал: «Да как же мне жить тут без сына, без жены?!» Задышал он прерывисто и тяжело, выговорил твердо и решительно:

— Ну вот что, Татьяна. Это последнее мое напутствие тебе. Ты в Матвеевке у своих живи до самой осени. Жди меня... Я попытаюсь сбежать от хана. Если к осени не дождешься, то, считай, что и в живых меня нет. А раз нет в живых, то и возвращаться тебе незачем в Хиву! Все, Таня, других задумок у меня больше не будет!

— Соколик мой, милый мой! — обрадовалась Татьяна, целуя мужа. — Я Бога нашего, Христа-спасителя, молить буду, чтобы берег тебя. Ты и сам поберегись, обдумай все, как следует, когда на побег решишься, На Бога-то надейся, а сам не плошай...

Так и проговорили они до самого утра.

Мужики русские с мехтеровского подворья и слуга помогли Сергею укрепить на горбу верблюда две крытые люльки, в виде паланкина. В одну села Татьяна с сыном, в другую положили мешок с мукой, узелки с конфетами, чаем, солью, лепешки, завернутые в полотенца. Сергей взял за уздечку верблюда, вывел за ворота. Следом выехали на шести- верблюдах двенадцать рабов, освобожденных мехтером. К назначенному часу они прибыли на площадь к дворцу, где уже весь караван был в сборе. Ждали только Атанияз-ходжу — начальника каравана. Вот и он приехал, а с ним сотня всадников,

Сергей тоже был на коне, решил проводить семью до Газавата и вернуться назад. Но поди ж ты, вот уже и недоверие к нему. Не успел он еше и с женой расстаться, а около него Кара-кель с джигитами.

— Тебе-то что не спится? — удивился Сергей. — Вроде бы и некого провожать.

— Да вот захотел вместе с тобой прогуляться, — ощерился Кара-кель. — Хан мне сказал: «Скучно пушкарю будет до Газавата ехать одному, поезжай с ним, потешь его в дороге!»

— Понятно, — нахмурился Сергей, Догадался он, что хан не доверяет ему, но не знал Сергей, какой раз говор произошел между Аллакули-ханом и шейх-уль-исламом. Кутбеддин-ходжа еще в тот день, когда хан дал согласие отпустить жену пушкаря, запугал ханаз «Смотри, маградит, как бы не исчез следом за женой твой топчи-баши! Не забывай, он от русских сбежал... Сбежит и от тебя... Если позволишь, я придумаю что-нибудь...» Хан согласился, и вот с десяток джигитов о Кара-келем «дружески» обступили Сергея.

Солнце уже поднялось высоко, когда под раскатистый рев карнаев караван вышел из ворот и направился по дороге в Кунград. Верблюды шли размеренно, раскачивая на горбах паланкины. Охранная сотня пока еще не выехала из Хивы, — она догонит караван позже, а провожатые на конях ехали сбоку, и Сергей с ними. Теперь, когда все было обговорено с Татьяной, он только улыбался, ей с седла, заглядывая в откинутую занавесь паланкина. Кирилка сидел на коленях у матери, но когда отъехали от Хивы на несколько верст, Сергей взял его и усадил впереди себя. Малыш вцепился обеими ручонками в гриву коня и, как заправский всадник, понукал его, подражая отцуз «Ну, стерва, кость бы тебе в горло!» Сергей раскатисто хохотал, и Кара-кель в джигитами тоже.

— Хараша джигит! — хвалил Кара-кель.— Хива, Москва всех саблей рубать будет, никому не давайт опомнитца!

Когда подъезжали к Газавату, Кирилка уснул, укачанный мерным ходом лошади, Сергей поцеловал его сонного, пересадил в люльку на верблюда. Остановка в Газавате была недолгой.

— Ну что ж, родимая, голубушка моя, — дрогнувшим голосом выговорил Сергей, обнимая и целуя жену, — Помни, о чем договорились, и Боже упася, никому ни слова об этом...

Караван пошел дальше, словно втягиваясь в безбрежные просторы хорезмских степей, украшенных густой веленью трав и одиночных деревьев. Сергей в окружении джигитов долго еще смотрел вслед уходящему каравану. То улыбался, то хмурился пушкарь, и в главах стояли растерянное, побледневшее лицо Татьяны, синие, мокрые от слез глаза и не по-детски серьезное личико сына.

— Эх, жизнь наша бекова... Кость бы ей в горло! — Сергей с трудом сдержался от всхлипа и еще громче прокричал — Ну что, Кара-кель, поехали ко мне, угощу тебя самогоном! Теперь я один, вольный, как сокол,

Вернувшись домой в сильном расстройстве, Сергей напился сам и рабов напоил. Кара-кель отказался от угощения, уехав с джигитами в родной аул. Прощаясь с ним на дороге, Сергей заметил в его бегающих глазах скрытую тревогу, подумал с опаской: «Ох, нечиста у тебя совесть, паршивый!» Но поразмыслил и решил: «А, ладно, ничего страшного нет! Проводил он меня до Газавата — выполнил ханскую волю и вернулся Прикажет хан мне за ним следить — и я могу оказаться в его положении...» Порассуждал Сергей о странном поведе нии Кара-келя и забыл. Все мысли его были о Татьяне и Кирилке. Каждый день дома с Меланьей говорил о них, а в Чарбаге — с кузнецами и литейщиками. И выпивать зачастил. Как вечер — он уже с бутылкой. А потом доносится его басистый голос: