Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

— Штабс-капитан, приказываю больше никого не пускать ко мне! — распорядился, тяжело дыша, Перовский, когда начальник колонны удалился.

Через день-другой в колонне Циолковского произошел казус. Ночью у продовольственного склада на посту уснул часовой. Разводящий, фельдфебель из поляков, тихонько подошел к часовому, незаметно взял у него ружье и унес. Часовой вскоре проснулся — ружья нет. Начал искать. Заглянул под брезент, под которым горой лежали кули с пшеном, — подумал, может, туда ружье сунул, но и там нет. Ясно стало: кто-то сыграл злую шутку. Часовой, раздумывая, как же ему теперь быть, направился к юламейкам и разглядел в темноте — в козлах стоят ружья. Подкрался, взял одно и вер нулся на пост. Примерно через час разводящий вновь пришел на пост. «Где твое ружье?» — «Вот оно», — отвечает часовой. — «А какой номер твоего ружья?» Часовой назвал номер, и таким образом был уличен. Его сняли с поста, а утром фельдфебель доложил о случившемся Циолковскому. Начальник колонны приказал предать провинившегося полевому суду. Казаки бросились к Перовскому, чтобы защитить товарища. Командующий, выслушав их, смилостивился. Тогда к Перовскому явился разгневанный Циолковский и потребовал: «Господин командующий, если преступник не будет наказан по всем правилам Устава, то завтра никто не станет повиноваться ни мне, ни вам. Больше того: если мои приказы будут игнорироваться вами, то и я не намерен выполнять ваших приказов...»

— Хорошо, генерал, идите, — Перовский махнул рукой. Не до этого ему было: у него открылась старая рана в груди, он кашлял, пил все время отвар подорожника.

На другой день приказ зачитали перед личным составом первой колонны, и часового расстреляли перед строем.

В войсках начался глухой ропот против Циолковского: «Это он один виноват!.. Это он...» Перовский, видя, что страсти могут раскалиться до взрыва, распорядился: «Командиру первой колонны генерал-майору Циолковскому следовать дальше, на Чушка-кель. Остальным остаться на Эмбинском укреплении до особого распоряжения...»

Сгоряча это сделал командующий или обдуманно, чтобы разрядить критическую обстановку, Бог знает, но неприязнь Циолковского к командиру отряда возросла еще больше. Два линейных батальона и полк казаков при четырех тысячах верблюдах, которые он повел на Чушка-кель, на девятой версте от Эмбы попали в небывалый снежный буран. Гибель солдат и животных, растерянность и беспомощность перед неотвратимой угрозой смерти привели Циолковского в бешенство. Не щадя никого и не считаясь ни с кем и ни с чем, пытался он наладить порядок в колонне, но тщетно. Солдаты выходили из повиновения, и он наказывал всех подряд, стараясь жестокостью и силой подчинить вверенные ему батальоны. В сопровождении пяти казаков он беспрестанно объезжал колонну и наказывал нагайками до пятидесяти человек в день,

— Проклятые холопы! — кричал он в бешенстве. — Вы захотели Хиву! Как же — держите ее!

Открыто, никого не опасаясь, пророчил генерал краж блистательной карьере Перовского.

— Нет, не отмыться царскому любимчику от позора! Скоро его уберут из Оренбурга как ничтожного человека! Не можешь командовать— не лезь в седло командующего!

Перовский с остальными колоннами снялся с Эмбы через неделю. Шел быстро, чтобы настигнуть передовую колонну, и нагнал ее. Циолковского застал за экзекуцией Мрачно слез с коня командующий, вошел в юламейку и велел пригласить не в меру расходившегося генерала. От Перовского начальник колонны выскочил с сорванными погонами и приказом сдать войска новому командиру...

Когда отряд подошел к Чушка-келю, здесь гремели залпы. Маленький гарнизон Акбулакского укрепления отражал одну за другой атаки хивинцев. Занесенная снегом крепостца, прилепившаяся к Кабаньему озеру, не подоспей русский отряд, была бы разгромлена, сожжена Увидев русский отряд, идущий со стороны Эмбы, хивинцы, прежде чем отступить, подожгли все стога, оставив казацких лошадей без сена. Грянул бой. До 700 человек хивинцев погибло у озера, остальные бежали к Усть-Юрту. В пылу сражения казаки некоторое время преследовали хивинцев, однако скоро опомнились и вернулись назад. Шуточное ли дело — до Хивы еще 800 верст- горы с обрывами, барханные пески... К тому же нерадостная весть пришла с Каспия: высланный из Александровского укрепления транспорт с продовольствием на шестистах верблюдах разгромлен хивинцами, а провожатые, в их числе корнет Аитов, взяты в плен.