Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Как только русские одолеют Усть-Юрт и войдут в хивинское ханство, мы выйдем из песков и присоединимся к русским войскам», «Хай-бой1— удивился я,— Возможно ли, чтобы мусульмане воевали против му сульман?» «Возможно, — отвечает Якши-Мамед, — Когда мы захватим Хиву и сбросим Аллакули-хана, то на его место посадим сына Кият-хана, который верой и правдой служит русскому царю. Если я сяду на трон в Хиве, то все туркмены сбросят навсегда цепи бедности, а приобретут волотыв ожерелья сытости и довольства... Если ты, Рузмамед, поможешь нам, мы сделаем тебя большим человеком, будешь жить в ичанкале и помогать мне». Я опять спрашиваю: «Как же вы станете управлять?» А он мне: «Изберем маслахат из самых уважаемых и мудрых людей — они будут думать, как накормить весь народ Хорезма». Что тебе сказать еще, Сергей-топчи... Скажу так, не покривлю душой. Я сказал своему сыну Аманниязу: «Служи Якши-Мамеду, а вместе с ним русским». И все, кто жил в то время на Ашаке, все молодые джигиты присоединились к Якши-Мамеду... Но ты знаешь, Сергей, как было дальше. Судьба распорядилась так, что все русские померзли в степи и не смогли перейти Усть-Юрт, а Якши-Мамед с джигитами отправился к морю... Сын же мой остался дома... Вот с тех пор он копается на огородах в Куня-Ургенче. Жену ему подыскал. Уже два внука у меня есть. Вот так живем. Что можно сделать, если у тебя одно крыло подбито? — Рузмамед приподнял культю.— Разве с одним крылом высоко взлетишь? Слышал, что твои пушкари, и сам ты, вроде, на Усть-Юрт не ходили?

— Нет, не ходили, — подтвердил Сергей. — Высоко туда с пушками лезть да и побоялся Аллакули-хан загонять нас на Чушка-кель. Если уж в Хорасане побег устроили, то там и подавно — сразу же к русским сбежали бы. Пушки все это время стояли заряженными вокруг ханского дворца, а пушкарей приковывали к ним. Днем под стражей, ночью — на цепи. Один я вольно ходил, ночевал дома, да и за мной несколько нукеров постоянно присматривали, чтобы не сбежал.

— А сбежал все-таки! — Рузмамед улыбнулся.— Теперь чем хочешь заняться?

— Не знаю, сердар. Ума не приложу. Кроме боли и ненависти в сердце пока ничего нет. О России все думаю.

Но как начну думать о ней, так страх одолевает. Нет у меня никого там — ни в Казани, ни в другом каком-либо городе. Мать померла, когда я еще на Кавказе службу нес. Можно, конечно, прийти к своему барину, сказать ему, так-то мол, барин, и так... Но что получится из этого? Да ничего хорошего — сдаст городовому, и вся биография. Можно еще юродивым прикинуться, пойти к церкви, на паперти жить. Да разве это жизнь?! И в Хиву опять вроде бы не за чем. Разве что...— не договорил Сергей, словно испугался этой мысли: «Возможно ли к ней? Не женаты, не венчаны. Вся и радость, что дитя нечаянное...» Отогнал Сергей чуждую мысль, попытался больше не думать о Юлдуз, да не тут-то было. Перевел Сергей разговор на другой лад, а она все равно не выходит из головы, и слова ее жалкие ожили в памяти: «Возьми меня к себе, я твоей белой жене ноги мыть буду».

Сергей надолго замолчал, и Рузмамед, понимая его, предложил:

— Оставайся у меня, Сергей-топчи. Живи сколько хочешь Тут хорошие, привольные места. И человеку, и зверю места хватает. Хива далеко. Россия далеко, ни один шайтан тебя не достанет.

— Спасибо, Рузмамед. — Сергей руку к сердцу приложил. — Ты настоящий друг, Рузмамед.

— Вон, рядом юрта стоит. Вместе а Атамурадом будешь в ней жить.

— А старший как?

— Аманнияз два-три дня побудет здесь, шкуры за берет, войлоки и на базар в Куня-Ургенч поедет. На зиму мука нужна...

...Началась у Сергея новая жизнь. Просыпался чуть свет, спешил в камыши на озерцо, плескался в свое удовольствие, коня поил и купал. Возвращался и сразу садился за чай. Рядом Рузмамед с сыновьями. Но вот проводили Аманнияза: навьючили на трех верблюдов сухие бараньи шкуры, новые кошмы, изготовленные же ной Рузмамеда Несколько дней после этого разъезжал Сергей с сердаром по чабанским кошам — спускался в долину и поднимался на урочище Капланкыр. Атамурад сопровождал отца и гостя А поскольку жили они в одной кибитке, вскоре Атамурад привязался к Сергею, как к родному, Рузмамед любил своего младшего и при случае учил уму-разуму. Как-то раз, остановившись у обрыва древней реки, издали рассматривая крепость Шах-Сенем, Атамурад сказал:

— Отец, я слышал от людей, что в этой крепости раньше жила красивая пери, а теперь в ней обитает страшный дэв,

— Аташ, я мечтаю увидеть тебя храбрым джигитом, а ты только и говоришь о красивых пери, — пожурил сына Рузмамед,—Один Аллах ведает, что из тебя получится, когда ты вырастешь. Учитель твой на тебя жалуется, говорит, что ты плохо запоминаешь суры Корана и все время спрашиваешь о недозволенном. Зачем ты спросил у него о божественной черепахе?