Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Когда карета Юсуф-мехтера остановилась у ворот его поместья, он, ошарашенный случившимся, но уже пришедший в себя, велел подождать его у ворот, пообещав вывести двадцать русских невольников. Но как только вырвался мехтер из цепких рук этих «сумасшедших», тотчас приказал нукерам разогнать толпу. Слуги, вооруженные пиками и саблями, принялись теснить народ, но не тут-то было. Люди, отступив под натиском нукеров к противоположной стене поместья, сели и заявили: «Или Юсуф-мехтер отдаст урусов, или мы не уйдем от двора до пришествия Мессии!» Люди сидели у стены, закладывая под язык жевательный табак, кашляя и сморкаясь, в нукеры, тоже опустившись на корточки, следили за ними, не спуская глаз. Так прошло несколько часов. Солнце торопилось спрятаться в Семи песках Хорезма, но толпа терпеливо ждала исполнения своих требований. Когда же задрожали на небосводе черными зернышками мака сумерки, народ вновь поднялся и стал напирать на ворота. В это время с южной стороны города появился небольшой отряд всадников. Кто-то из толпы узнал в ехавшем впереди русского пушкаря Сергея. И разозленные люди схватили лошадь пушкаря под уздцы, а самого начали стаскивать с седла.

— Эй вы, кость бы вам в горло! — заорал не своим голосом Сергей. — Да вы что — сдурели что ль! Или на плаху кому-то захотелось, что лезете на ханского топчи-бия!

С Сергеем был юз-баши Кара-кель. Не мешкая, он вскинул камчу и саданул первого попавшегося по голове. Но видя, что это не помогло, прокричал властно:

— Вы, божьи твари, лишившиеся рассудка! Разве не знаете, что русский топчи-бий неприкосновенен? Да и зачем он вам! Не один, а четыреста русских рабов нужны, чтобы освободить ваших братьев и сыновей, застрявших на астраханском базаре. Волей нашего маградита, я и Сергей-ага сегодня же отправляемся в кишлаки, чтобы собрать всех урусов. Дайте нам дорогу, мы должны выпить по чашке чая перед дорогой!

Толпа поохладела, расступилась. Сергей и Кара-кель въехали во двор, а их всадники остались на улице. Слезая с коня, Сергей увидел во дворе столпившихся слуг, вооруженных кто чем. Юсуф-мехтер, успокоясь, сидел на айване с сыном Якубом. Перед ним чадило несколько свеч в большом канделябре. Языки пламени виляли из стороны в сторону, то высвечивая, то затемняя часть айвана с перилами и кривыми деревянными колоннами. Узнав пушкаря и его ближайшего друга, Юсуф-мехтер расхрабрился.

— О, Аллах, что делается на белом свете! —воскликнул он, пожимая руки обоим. — Эти бесхвостые бараны потеряли всякий стыд и честь. Завтра же двух-трех самых горластых повешу на базарной площади, чтобы больше никто не слышал их ишачьих глоток. Проходите, друзья, выпейте по пиалке чая.

Пушкарь и сотник сели на ковер, налили в пиалы из большого фарфорового чайника. Кара-кель, прислушиваясь к доносящемуся из-за ворот ропоту, недоуменно спросил?

— Юсуф-ака, почему ты не соглашаешься с Аллакули-ханом? Отдай ему урусов, возьми с него за каждого по сотне золотых, и живи спокойно.

— Ах, дорогой Кара-кель, сразу видно, что ты — не хозяин. Твое дело съездить на аламан, привезти невольников, и делу конец. Но ты подумай, что я стану делать без урусов? Если я их отдам, то некому будет сделать к весне сто омачей, исправить триста кетменей, столько же кирок. Кто будет шить хомуты, нарезать вожжи и обтягивать кожей седла? Я мог бы отдать русских баб, но разве мужики могут прожить без них?! Да и баб отдать, — это значит забросить огороды... Юз-баши, я бы мог назвать еще тысячу разных дел, которые выполняют урусы.

— Юсуф-ака, отпусти хотя бы двух стариков — Парамона и Кузьму. От них ведь вовсе проку нет. Пусть хоть умрут на своей земле, — попросил Сергей.

— Да ты с ума сошел, Сергей-ага! — подал голос Якуб. — Если мы их отдадим, то кто же будет исправ лять ткацкие станки?! Лучше их никому эту работу не сделать.

— Дивлюсь вашему упрямству, — опечалился Сергей. — Аллакули-хан всех своих русских невольников отдал, наполовину убавил число мастеров в Чарбаге, а вы за полумертвых старцев держитесь. Я думаю, Юсуф-ака, вы зря гневите хана своим несогласием. Он терпелив, если же обозлится — всем тошно будет.

— Ничего, если с ума сойдет — свяжем, а другого на трон посадим! — дурашливо посмеиваясь, высказался сын визиря.

Мехтер вздрогнул, выругался и пнул сына в живот ногой:

— Глупец, проглоти свой длинный язык!

Якуб умолк, а гости лишь покачали головами. Оба поняли, что против Аллакули-хана назрело недовольство, и мутят хивинцев шейх-уль-ислам и Юсуф-мехтер. Что сталось бы с ханством без Аллакули-хана, Сергей представить не мог, понимал: ему и всем пушкарям стало бы худо. Закипая злобой, Сергей сощурил глаза, сказал язвительно: