Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

Лето прошло не только в учениях, но и в заготовке перевозочных средств. Солдаты и казаки мастерили сани и бударки, закупали лошадей и верблюдов, Сам Перовский был занят формированием личной гвардии, основой которой стал Уфимский конно-регулярный полк, В гвардию подбирал рослых в красивых казаков, опытных офицеров.

На площади возле дворца какой уже день толпились съехавшиеся со всех сторон Хорезма люди, требуя от хана возвратить из Астрахани хивинских купцов. Алла-кули-хан, не зная, как успокоить родственников задержанных в России торгашей, собрал всех сановников и амалдаров-старшин, чтобы «разорвать затянувшуюся на шее Хорезма петлю». Восседая на троне, он выслушивал соображения то одного, то другого сановника и, не находя в пустых речах проку, тяжко вздыхал или отчаянно морщился. Всякий раз, когда сановники уклонялись от главного вопроса, Аллакули-хан распрямлялся и напоминал:

— Уважаемые, я отправил русскому государю своих рабов. В моем поместье не осталось ни одного русского невольника, но губернатор Перов-паша говорит: этого мало. Я обращаюсь к вам, мои амалдары, поступить так же, как поступил я — вернуть рабов в Россию, и тогда петля, сдавившая нашу шею, ослабнет.

— Маградит, это не спасет, — прошелестел хриплый голос Кутбеддина-ходжи, стоявшего сбоку и перебиравшего четки.

— Ваше величество, это разорение страны, — поддержал шейх-уль-ислама Юсуф-мехтер.

— Отец, если мы покажем свою слабость урусам, они еще больше обнаглеют, и тогда не будет спасения от них! — горячился Рахимкули-торе.

Но были среди сановников и единомышленники хана — Худояр-бий, Ниязбаши-бий, Атанияз-баши. Они предлагали рабовладельцам пригнать к ханскому дворцу по нескольку рабов и, когда их соберется четыреста, отправить в Оренбург.

Речи эти, однако, не только не улаживали дело, но еще больше обостряли разногласия. Высшие сановники, а они-то и были главными рабовладельцами, ядовито острили, открыто бранились и поносили сторонников хана скверными словами. Аллакули-хан трижды останавливал совещание и просил биев и амалдаров подумать, как быть. Те оставались при своих прежних мыслях. На четвертый день, отчаявшись разубедить хана в его ненужной осторожности, Кутбеддин-ходжа разразился длинной речью, и начал ее с мудрого изречения, много лет тому назад родившегося в какой-то знаменитой мечети.

— Ваше величество, не нами сказано, а потому мы должны умом и сердцем уверовать на все времена, что Бухара будет занесена песком, а Хива затопится водой. А если так, то и бояться нам русских не надо. Слова, сказанные святым, — вещие слова, история великого Хорезма подтверждает это!

— Да, это так, — согласился Аллакули-хан. — Ко верно и то, что если мы вступим в войну с урусами, то все наши купцы, задержанные в Астрахани, лишатся своих голов. Будет лучше, уважаемые, собрать еще четыреста русских невольников и вернуть их Перов-паше. С нашего повеления, сегодня же мы отправим наших юз-баши собирать русских рабов.

— Не дадим! — с истерической злобой выкрикнул Юсуф-мехтер.

— И не помышляй, хан, даже об этом! — с раздражением поддержал главного визиря Кутбеддин-ходжа. — Ты не можешь найти выхода и взваливаешь эту заботу на наши головы. Подумай, хан, получше. Почему мы должны отдать русских рабов, если мы уплатили за каждого из них по пятьдесят золотых тилля?

Аллакули-хан встал, заложил руки за спину и реши тельно прошел через всю залу к выходу. Сановники догнали его во дворе и торопливо пошли следом, не понимая, что он задумал. Аллакули-хан вывел сановников на площадь, где толпился народ. При виде повелителя многие повалились на колени, другие словно застыли от удивления. Хан, не мешкая, громко сказал:

— Чтобы вернуть наших купцов из России, надо собрать четыреста русских рабов. Сто невольников я уже отправил, теперь это должны сделать Кути-ходжа, Юсуф-мехтер и другие наши бии, у кого есть русские рабы... Требуйте исполнения ваших желаний с них!

Хан повернулся и ушел во дворец. Толпа бросилась к ханским царедворцам. Гомон на ллощади стоял необыкновенный. Рабовладельцы кинулись было назад, к ичанкале, но ворота перед ними закрылись, — хан велел не пускать никого Прижатые к дворцовой стене, они вразумляли толпу, приводя свои доводы, но когда на Юсуф-мехтере затрещал его богатый, из тонкого английского сукна, чекмень, а каракулевая шапка слетела с головы и исчезла бесследно, он завопил, прося пощады, и пообещал, что исполнит все желания. Это возымело свои действия. Мехтера поволокли к его карете, усадили в нее, велели кучеру ехать в поместье и несметной толпой побежали следом за коляской, поднимая тучи пыли. Кутбеддин-ходжа и другие бии, воспользовавшись слабостью главного визиря, сумели вырваться из рук не в меру разволновавшейся черни, сели в свои коляски в скрылись, хотя и за ними увязались толпы бегущего следом люда.