Валентин Рыбин - Семь песков Хорезма

На мейдане у портала дворца стояли хивинские войска, готовые выполнить любое приказание хана, и Кутлуг-Мурад был спокоен за свою жизнь. Тем более, что в этот час он с сановниками находился в самом дворце, в туда въехали лишь несколько туркменских сердаров в инаком да сопровождающий их почетный эскорт из пятидесяти джигитов. Но и этот небольшой отряд был ограничен в своем передвижении по территории дворца. Джигиты остановились на оружейном дворе. В ханский двор, где располагались канцелярия и тронная зала, пригласили лишь сердаров с инаком. В тот момент, когда туркмены слезали с коней, Кара-кель хладнокровно сунул в руки инаку нож и еще раз предупредил:

— Помни,-Мухаммед-Нияз, если не зарежешь его ты, то снимет с тебя голову он.

Мухаммед-Нияз, подавляя волнение, спрятал нож в широком рукаве халата. Кара-кель встал слева от него, чтобы заслонить правую, согнутую в пальцах руку претендента на престол от всевидящих глаз нукеров. Они направились в тронную залу.

В ханских чертогах, несмотря на ясный солнечный день, царил полумрак. Черный занавес у входа, пестрые ковры на полу и стенах усиливали ощущение, что к ханскому трону никогда не пробивается свет. Мрак вызывал страх, тревогу, благоговение к хивинскому владыке На этот раз он вызвал у туркмен чувство надежды и радости. Войдя в валу и остановившись у входа напротив трона, слева и справа от которого стояли ря-дами придворные, Кара-кель едва заметно дотронулся до руки Атамурада, другой коснулся руки инака: «Готов ли ты? Смотри, не упусти момент!» — говорил его взгляд. Кутлуг-Мурад-хан появился с тыльной стороны престола. Бросив беглый взгляд на сановников, он уставился на нестройную толпу туркмен, и рот его растянулся в зловещей улыбке.

— Брат мой, дорогой Мухаммед-Нияз, как я рад нашей встрече! Подойди, дай мне обнять тебя!..

Инак нетвердыми шагами направился к хану, тот встал и с распростертыми объятиями приветствовал его. Кутлуг-Мурад, обнимая брата, не успел сомкнуть руки, как тот всадил хану нож в спину по самую рукоятку и оттолкнул от себя. Хан рухнул на ковер, а инак метнулся к туркменам. В следующую секунду раздался голос Якуб-мехтера:

— Хан убит! Измена! Эй, слуги, хватайте нечестивцев?

Придворная знать, парализованная случившимся, затопталась на месте, туркмены же, давно готовые к схватке, как барсы, бросились на сановников, пуская а ход ножи. Душераздирающие крики, стоны и мольба о пощаде заполнили тронную залу. Почти всех приближенных хана в несколько минут уничтожили. Бежать удалось .лишь немногим, ушел от ножа и сам визирь. В то мгновение, когда туркмены, выхватив ножи, кинулись на придворных, Якуб-мехтер метнулся к потайной двери и словно растворился в гладкой, покрытой изразцами, стене. Несколько ножей полетело ему вслед, но они не достигли цели.

Визирь, следуя потайным ходом, выбрался на стену ичанкале и прокричал:

— Эй, люди! Кутлуг-Мурад-хан зарезав иомудами! Убивайте иомудов! Убивайте всех! Измена!

Когда иомуды выскочили в оружейный двор, чтобы сесть на коней, открыть ворота цитадели и публично на мейдане провозгласить имя нового хана, здесь уже шла резня между джигитами и нукерами хана.

Завязалась жесточайшая схватка и на самом мейдане между туркменскими всадниками и хивинскими сарбазами. Повалились трупы и покатились головы под копыта коней, кровь полилась ручьями. Многотысячные толпы горожан, охваченные ужасом, бросились прочь от дворца, опрокинув ряды джигитов и своих сарбазов. Невообразимая паника охватила внутренний город, а затем перекинулась и на внешний, где в узких улочках в у всех ворот стояли всадники. Человеческий рев от слившихся воплей охватил Хиву. Обращенные в бегство хивинцы поначалу не могли противостоять хорошо организованному войску иомудов и несли огромные потери. Сабли джигитов, словно молнии, сверкали над головами бегущих сарбазов. Но ожесточенные сечей иомуды крушили всех, кто попадался под руку. Через час-другой мейдан у ичанкале, все прилегающие ко дворцу улицы, арыки и даже крыши низких домов были завалены трупами. Хивинцы, одолев панический страх и поняв, что отступление ведет к неизбежной гибели, мало-помалу стали защищаться: сначала группами, а затем целыми кварталами нападали на стесненных в кривых улочках иомудских всадников. Воины, старики, женщины, дети, вооруженные чем попало, — ножами, лопатами, топорами, баграми, веслами — с крыш, с дувалов, из-за углов набрасывались с диким ожесточением на сынов пустыни, сбивали с лошадей, сами падали под их ноги, и к концу дня потеснили иомудов, загнав в тупики улиц.