Валентин Рыбин - Море согласия

Многие старшины встали и приблизились к Кияту, чтобы взглянуть на государственную бумагу. И Кият, великодушно улыбаясь, пустил договор по рукам, чтобы все его посмотрели, ощупали и вернули назад. Пока бумага передавалась из рук в руки, Муравьев продолжал:

— Отныне и на все дни повелевать всей торговлей на восточном каспийском берегу станет Кият-ага. Всяк, кто пожелает сбыть добро свое на продажу или обмен, обязан обращаться к нему и через него получит положенное. Купцам русским впредь запрещается вступать в торговые связи с населением острова без ведома Кията-ага, ибо государственная торговля — это прежде всего надлежащий порядок и стабильность цен.

В Астрабаде, неподалеку от восточных ворот, там, где речка Эшер вступает в город, стоит небольшой дощатый мост. Если перейти его и следовать берегом реки к городским стенам, то вскоре окажешься в большом дворе. Ворота его всегда открыты. Когда войдешь, то сразу увидишь две гигантские чинары и под ними деревянные настилы, на которых, сидя, подогнув под себя ноги или полулежа, насыщается, чем бог послал, разношерстный люд. За чинарами, в глубине двора, жарятся шашлык и люля-кебаб. Там же стоит громадный самовар, из которого курится, дымок, От самовара к настилам и обратно бегает с чайником низенький, в пестром халате и круглой войлочной шапочке, чайчи. Он же подает и жаркое. Ему платят за угощение и ночлег краны, у него выведывают нужные новости и через него распространяют всевозможные слухи. Двор этот называется кавеханэ, а слугу-чайчи зовут Делаль, что значит — делец, маклер. Когда-то чайчи действительно занимался маклерскими делами, но давно уже распростился с этой профессией. Кличка же Делалэ прилепилась к нему навечно.

В этой кавеханэ — обители дервишей, мелких торговцев, нищих и юродивых, — вот уже несколько дней жили Смельчак и Меджид. Чтобы распространять слухи о том, что Кият-хаи получил покровительство русского царя, завел торговлю с российскими купцами, несказанно разбогател и всех иомудов скликает под свое крыло, им вовсе не требовалось скитаться по шумному базару и кривым улочкам Астрабада. Весть, слетевшая с языка в гуще людей под чинарами, за день обходила все дворы и возвращалась назад, в кавеханэ в таком красочном обрамлении, что даже тот, кто ее выпустил, слушал с разинутым этом. Подобное случилось и с челекенскими посланниками.

В пятницу Смельчак, беседуя за пиалой чая с постояльцами кавеханэ, сказал осторожно: «Кто беднеет, а кто жиром покрывается. Сын шакала, Кият, до того разъелся, что любого может накормить, только служи ему верой и правдой». На другой день Смельчак и Меджид от других людей, но под этими же чинарами услышали: «3ря вы здесь сидите, иомуды. Шли бы к Кияту. Говорят, богатства его неисчислимы. Сам ак-патша ему друг, и он снабжает Кията всеми товарами и лучшей пищей!»

Когда рассказчики ушли, Смельчак, смеясь, сказал Меджиду: «Не податься ли и Нам побыстрее на Челекен? Не приведи аллах, съедят все люди, ни мне, ни тебе ничего не достанется!» Друзья пили чай и радовались столь удачному повороту дела, за какое взялись.

А с поручением Кеймира не ладилось. Меджид, притворившись слепым, а Смельчак поводырем, дважды проходили мимо замка Гамза-хана, но пока ничего не выведали: там Лейла, или ее вообще в живых нет? Хотели подкупить стражника, чтобы все разузнать, но тот много разговаривать не стал. «Идите, пока не спустил собак!» — пригрозил он. И друзья удалились, косясь на высокие каменные стены замка.

На следующий день Меджид чуть было не попал в руки купца Энвер-хана. Они со Смельчаком шли по базару, проталкиваясь сквозь толпу, и неожиданно увидели его: он сидел в лавке, глядя на проходящий люд. Приметив Меджида, купец прищурился, будто вспоминая что-то, а когда «слепцы» отошли немного, крикнул: «Эй, ты, богом ударенный! А не тот ли ты, что продал мне ворованный алмаз? Ну-ка, эй, постойте!» Энвер-хан бросился закрывать лавку: быстро опустил дощатую ставню и повесил замок. Меджид понял, какая опасность ему грозит, сунул под мышку дутар, открыл глаза и пустился наутек. Смельчак едва поспевал за ним. Вернувшись в кавеханэ, они забились в угол и все время посматривали на ворота — не появился бы Энвер-хан.

Он пришел вечером. Приглядывался к сидящим под чинарами. Меджид лег и накрылся халатом. Смельчак незаметно вышел со двора. Энвер-хан покинул кавеханэ с озабоченным видом. Друзья, сойдясь вновь, решили вести себя как можно осторожнее и побыстрее действовать — иначе несдобровать. Прислушиваясь в этот вечер к разговорам, они поняли, что заварили «большой казан с пловом». О Кият-хане только и шли толки. Рыжебородый перс из Кара-Су, сидевший у самого дерева, рассказывал, что многие иомудские кочевья снялись с Гургена и двинулись на север к Кияту. А на Сумбаре вышли из повиновения шаха некоторые гокленские ханы.