Валентин Лавров - Катастрофа

Предстояло возвращение в Москву.

9

Сталин с нетерпением ждал результатов переговоров.

Едва Молотов вошел к нему в кабинет, он с несвойственным ему проявлением волнения вышел из-за стола навстречу:

— Ну, что там у вас?..

— Гитлер готовит плацдарм для войны с нами.

Глаза Сталина блеснули:

— Ты что такое говоришь? Какая война с нами ?

Молотов молчал.

— Ты что, язык проглотил?

— Вот мой отчет о поездке — там об этом намерении говорят факты.

— Какие факты? А как же договор о ненападении? Ты забыл, что его подписал Риббентроп?

Молотов только пожал плечами, хотя его подмывало сказать только что родившийся у него афоризм: «Легче в публичных домах Шанхая найти целомудренную девку, чем в большой политике честного дипломата».

Всегда недоверчивый, Сталин вдруг поверил в закорючку нацистского министра.

Близился трагический для страны день, когда за эту наивность придется расплачиваться самой высокой ценой — миллионами человеческих жизней.

10

И вновь можно удивляться, восторгаться или недоумевать бунинским парадоксам: именно тревожная осень сорокового года, когда военный вихрь словно устроил пляску смерти и еще раз показал всю хрупкость и ненадежность «мыслящего тростника», стала для писателя воистину золотой.

Бунинское вдохновение расправило крылья, подняло его на необыкновенную творческую высоту.

В эти трудные, ненадежные времена он создает свои маленькие шедевры, вошедшие, быть может, в лучшую русскую книгу о любви, — «Темные аллеи»: «Русю», «Красавицу», «Дурочку», «Антигону», «Смарагд», «Волки», «Визитные карточки», «Зойку и Валерию», «Таню», «В Париже»…

И все это в какой-то месяц — с конца сентября по 26 октября.

С рассказом «В Париже» связана примечательная история.

…— Ба, да тут уже вся «фамилия» в сборе, — шутливо произнес Иван Алексеевич, располагаясь ужинать. Та птица голосисто поет, что хорошо ест да пьет.

Вера Николаевна суетилась у плиты. Галина тонкими ломтиками резала хлеб. Зуров, тщательно пережевывая, упершись локтями о стол, дочитывал какую-то книгу. Появился и новый жилец, знакомый нам Бахрах — историю его появления на «Жаннет» мы расскажем чуть позже, а пока что он долго вылавливал большим черпаком что-то в кастрюле с супом. Наконец, зацепив изрядную кость с мясом, которую он самолично выменял на базаре на свои армейские сапоги, положил ее в тарелку патрона и благодетеля.

— Целый оковалок! — с приятным удивлением проговорил Бунин. — Вера, возьми себе кусочек…

— Я уже ела, Ян, — говорила Вера Николаевна, торопливо вытирая руки о передник. — А вот ты обедал кое-как, на лету.

И впрямь в тот день он даже не спускался к обеду, а поел у себя— не хотел прерывать работу. Теперь он был оживленно-весел. Это означало — сегодня поработал на славу.

— Иван Алексеевич, — произнесла Магда, по своей привычке смешно, по-птичьи, наклоняя голову чуть набок, — можно полюбопытствовать: о чем сегодня писали?

Магда была сообразительной. Она уже твердо усвоила: когда Бунин в хорошем настроении, ему можно задавать любые вопросы, в том числе и о «тайнах творчества».

Иван Алексеевич охотно отозвался:

— Как всегда — о любви. Действие — не удивляйтесь! — происходит не в России, как обычно в моих рассказах, а в Париже. Но это любовь русских…

— И как вы назвали рассказ? — не унималась Магда.

Бунин с удовольствием расправлялся с картофельным супом и, казалось, не слыхал этого вопроса. Потом вдруг произнес:

— Пока заголовок не придумал…

Он вновь надолго умолк, что-то обдумывая и сосредоточенно расправляясь с костью. Затем остановился и широко улыбнулся:

— Так и назову — «В Париже». Заголовок ничего не должен говорить читателю о содержании, хорошо, когда он несколько даже отвлечен от темы. Это интригует, это заставляет читателя думать.

Выпив чай, никто не расходился. Иван Алексеевич принес рукопись, приготовил «вечное перо», залитое любимыми черными чернилами, — для поправок и начал:

«Когда он был в шляпе, — шел по улице или стоял в вагоне метро, — и не видно было, что его коротко стриженные красноватые волосы остро серебрятся, по свежести его худого, бритого лица, по прямой выправке худой, высокой фигуры в длинном непромокаемом пальто ему можно было дать не больше сорока лет. Только светлые глаза его смотрели с сухой грустью, и говорил и держался он как человек, много испытавший в жизни…»

Уже начало всех захватило. Даже Вера Николаевна присела на краешек стула, не пошла мыть посуду.