Валентин Лавров - Катастрофа

Нет, ничего не выходило. Полковник даже ногу не мог укрепить на подножке. А поезд все более набирал ходу.

Бунин, затаив дыхание, слушал рассказчика:

— И что же?..

Оболенский махнул рукой:

— Тот, кто не пережил нашего панического бегства, не поверит тому, что я увидел своими глазами. Полковник, осознав, что за поездом ему не угнаться, вдруг дернул руку, которую протягивал ему инвалид. Он свалил безногого на пути, а сам тут же взобрался на его место.

— Не может быть!

— Эх, Иван Алексеевич, еще как может!

— А вы потом не пытались поговорить с этим полковником?

— О чем с ним разговаривать?

Бунин подумал, что даже его беженские мучения бледнеют перед теми, что пережил Оболенский. С момента их последней встречи он заметно сдал: голова и бородка стали седыми, изрядно полысел, светлые умные глаза налились непроходящей тоской.

— Нет, я не говорил с полковником, — вновь произнес Оболенский. — Я вынул браунинг, попросил солдата, сидевшего рядом, крепче держать меня за ноги (я ведь с семьей ехал на крыше), свесился и окликнул:

— Эй, полковник!

Тот услыхал не сразу. Я крикнул громче. Когда он поднял лицо и увидал, что я целюсь в него, у него от ужаса отвисла челюсть. Я прострелил ему затылок. Потом долго не могли у мертвого отодрать от поручней руки: так он окаменело продолжал сжимать их.

— Разве Врангель не мог создать условий для эвакуации?

— Он мне очень «помог»! Выдал пропуск для прохода к турецким берегам на транспорте «Рион». Это случилось уже в Севастополе. Когда я спросил дежурного офицера, где стоит «Рион», тот выпучил глаза:

— Да «Рион» уже ушел!

Совершенно ошеломленный этим известием, я не знал, что делать. Вдруг увидал идущего мне навстречу французского офицера без руки. Я хорошо знал всех офицеров французской миссии, но этого видел в первый раз. Он был весьма красивым брюнетом, с лицом несколько восточным. Я рискнул обратиться к нему:

— Я князь Оболенский. Вы не могли бы оказать содействие в размещении на одном из французских судов?

К моему неописуемому удивлению, французский офицер вдруг ответил мне на чистейшем русском языке:

— Князь, я вашу просьбу немедленно передам адмиралу на броненосец «Вальдек Руссо». И не теряйте времени. Побыстрее соберите ваших спутников на Графской пристани. Мы скоро отходим.

Через час, не веря своему счастью, мы причаливали к броненосцу. Еще через час заработали могучие машины и русский берег стал удаляться. Толпа беженцев стояла на палубе и сосредоточенно глядела на берег, у многих на глазах были слезы.

По бухте шныряли лодки, набитые запоздалыми беглецами. Они подходили то к одному, то к другому пароходу, моля взять их на борт. Но эвакуация закончилась, несчастных оставляли на произвол судьбы.

Наш адмирал отдал приказ замедлить ход. Мы подняли на борт несколько человек, которым в Севастополь уже возврата не было. В туманной дали мы различали клубы дыма от вспыхнувших в городе пожаров, явственно слышали пушечную канонаду и пулеметную трескотню…

— Кто же этот таинственный благодетель-француз? — полюбопытствовал Бунин.

Оболенский вдруг улыбнулся:

— Вы, Иван Алексеевич, сейчас удивитесь. Этот милейший капитан носит фамилию Пешков. Он приемный сын Горького и родной сын Якова Свердлова, большевистского вождя. Впрочем, сын не разделяет политических убеждений отцов.

Через Константинополь я добрался до Марселя, а уже оттуда прибыл в Париж.

Бунин поднял рюмку:

— Выпьем за то, чтобы больше никогда на российской земле не было бунтов…

— Бессмысленных и беспощадных, — закончил Оболенский. — Пушкин знал, что говорил!

5

Гражданская война, вызванная большевиками, закончилась их победой. Они поймали в свои паруса ветер истории.

* * *

В октябре 1920 года великий кормчий революции Ульянов-Ленин успел заверить горячую аудиторию делегатов III съезда комсомола, что мечта всего передового человечества — коммунизм будет построен не позже чем лет этак через десять, ну, если с походом, то самое позднее — через двадцать.

То есть к 1930–1940 годам.

Как писал, сидя на севастопольских редутах Толстой, «гладко писано в бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить!».

Боевой задор рассеется, а овраги останутся.

Но пока что народом овладели идеи Маркса — Ленина, а чуть попозже и мудрого, родного и любимого Сталина — на несколько десятилетий.

Железной ленинской рукой миллионы россиян, не успевших разбежаться из дорогого отечества, были направлены — кто прикладом, кто штыком, а многие миллионы и через концлагеря! — к сияющим вершинам коммунизма.