Валентин Лавров - Катастрофа

И у Бунина отец проиграл большое состояние в карты, и смолоду Иван Алексеевич тоже служил в Орловском земстве, и тоже статистиком. Более того, именно в Орле в 1891 году вышла его первая книга — «Стихотворения», напечатанная в типографии газеты «Орловский вестник», в которой молодой Бунин работал с осени 1889 года. Работал кем попросят — корректором, автором передовых статей, театральным критиком.

Как же Бунин был удивлен, когда Оболенский сказал ему:

— А я ведь тоже печатался в «Орловском вестнике», в котором память о вас живо сохранилась — как о талантливейшем авторе.

Бунина это заявление растрогало.

* * *

Последний раз они виделись 7 января 1920 года. В тот холодный, с сильным противным ветром день Бунин пришел на набережную проводить друзей, отправлявшихся на пароходе в Болгарию, — Нилуса, Федорова и Оболенского.

Из Варны, после короткого пребывания в ней, Оболенский вновь вернулся в Россию, стал одним из сотрудников Врангеля. (Таких возвращенцев в то время было немало. Недолго побыв на чужбине, они вновь бросались домой — в кровавый омут гражданской войны.)

И вот теперь, увидав Бунина, Владимир Андреевич порывисто поднялся со стула, горячо обнял давнего друга.

Они пили водку, вспоминали Россию.

— Как все-таки произошло крушение белой армии? — допытывался Бунин.

Оболенский неопределенно пожал плечами:

— В канун нашего панического отступления, в канун октября, я побывал у Врангеля. Я высказал сомнение в прочности нашей позиции: «Пусть, Петр Николаевич, как вы говорите, Крым неприступен. Но выдержит ли армия длительную осаду? Ведь в Северной Таврии погибли запасы провианта, а Крым не в состоянии прокормить двухсоттысячную когорту. К тому же, ей просто грозит полное разложение…»

«Нет, я имею точные сведения, что наших запасов вполне хватит до марта».

Бунин удивился:

— Как же так? Ведь я сам читал в газетах более поздние заявления Врангеля, что он и не собирался якобы защищать Крым, в его задачу входила успешная эвакуация армии из Крыма.

Оболенский горестно вздохнул:

— Для меня самого остается загадкой поразительная неосведомленность руководства белой армии о положении в Крыму. Надо только представить, с какой легкостью Красная Армия обошла перекопские и сивашские «неприступные» укрепления! Ведь они действительно, эти укрепления, были отлично оснащены разнообразным вооружением, в том числе и дальнобойными морскими орудиями. Но красноармейцы без всяких затруднений перешли вброд Сиваш. И почти на том же месте, на котором перешли его по льду весной девятнадцатого года!

— Неужели нельзя было за полтора года укрепить берега Сиваша?

— Вот и я, профан в военном деле, задавал этот же вопрос Врангелю и его окружению. Вразумительного ответа не дождался. Заверения Петра Николаевича о неприступности Крыма стоили в конечном счете жизни тысячам людей, не успевшим бежать от большевиков.

— Вам, Иван Алексеевич, надо лишь представить то, что я увидал в последний свой вечер в Симферополе. Ничто не предвещало надвигающейся опасности. Население, загипнотизированное уверениями о неприступности Крыма, гуляло в кафе и ресторанчиках, сидели семьями за вечерними самоварами, в театрах шли спектакли.

Бунин покачал головой:

— Узнаю нашу российскую беспечность!

— Зато ночью, когда стало точно известно, что большевики подходят к городу, началась страшная паника. Дома были освещены, по улицам громыхали обозы, люди с пожитками неслись в порт — лишь бы вскочить на любую водоплавающую посудину и бежать от убийц.

Я решил было остаться, чтобы бороться с большевизмом. В борьбу с ними, — находясь на другом берегу, — я не верю. Но семья убедила меня, что необходимо бежать. Что творилось, Господи, представить страшно! Все подлое и низкое, что людьми обычно тщательно скрывается, вылезло наружу.

Оболенский залпом выпил водку, долго сидел не шевелясь, уставившись отсутствующим взором в пол. Потом сказал:

— Особенно один случай запомнился. От Симферополя до Севастополя мы с великими муками добирались по железной дороге, на санитарном поезде. За нами, буквально по пятам, двигались большевики.

Вагоны, понятно, облеплены людьми словно муравьями: висят на подножках, залезли на крыши, между вагонов — на буфера, рискуя при малейшем толчке полететь прямо на рельсы.

И вот, когда мы вручную растолкали на подъеме состав и поезд начал набирать скорость, от соседнего, стоявшего на путях вагона отделился красномордый, широкий в плечах полковник. Он безуспешно пытался зацепиться за подножку последнего вагона. Одноногий солдат, угнездившийся со своим костылем на подножке, пытался полковнику помочь.