Андрей Упит - На грани веков

С каждой стороны опушки вожак поставил по два человека — как знать, а вдруг калмыки еще воротятся, может, и приметили, что один из них пропал. Четверо командиров уселись у тихо потрескивавшего костра держать совет. Мартынь кивнул в сторону клети.

— Один людоед там поджаривается… Но ежели мы их по одному станем выхватывать, то проку мало. Эта свора сейчас, может, убивает и жжет в другом месте.

Симанис думал так же.

— Надо бы до всех разом добраться, а так только гоняемся попусту. За сожженного старика надо их проучить как следует.

Букис ткнул рукой туда, где на охапке соломы лежала Инта, обняв маленький сверток. По ту сторону угасавшего костра растянулся длинный, как колода, Инга Барахольщик.

— И за то, что над детьми измываются! Всех бы их покидать в тот огонь, что сами запаливают.

Клав пристукнул кулаком по мушкету.

— С утра надо погнаться следом, нас они не видали и, верно, далеко ускакать не успели.

Вожака донимали какие-то сомнения и тяжелые раздумья, но он так и не высказал товарищам, что именно его удручает.

— Верхом, да с мешками награбленного — этак по лесам они шастать не могут, а значит, обязательно будут держаться близ дорог. Видали, как они унеслись, будто нечистая сила, где же их пешим поймать?

Букиса тревожило иное.

— Поймаем… А вот как мы от них убежим? Ведь они в любое время прискачут, запустят в нас эти проклятые стрелы — и поминай как звали, пока мы свои ружья к плечу вскинем. Это уж не война — гонись, лови, убегай, постоянно хоронись. Долго ли этак выдержим?

Столь длинная речь была явно не по силам Букису, он даже смахнул пот со лба. Мартынь не мог отрицать справедливости этого высказывания, но сейчас подобная правота хуже любого заблуждения и тупости. Поэтому он выказал себя куда смелее, чем был на самом деле, и принялся усовещивать, прикинувшись рассерженным.

— Это еще что, о бегстве разговоры заводить?! А зачем же мы тогда продирались через леса да болота? Чтобы прятаться да увертываться от недруга? Ну нет, такую баню им зададим, что отобьем охоту разбойничать на нашей земле, — ничего, уберутся в свои края. Нападут нежданно? А караульные на опушке? Ружей у этих калмыков нету, а наши мушкеты бьют раза в три дальше, чем их стрелы. Ежели картечью грохнуть в ораву — увидите, как рассыплются. А уж коли до мечей дело дойдет, так пускай три этаких сморчка против одного нашего парня становятся: одна пыль от них останется.

Клав и Симанис согласно кивали, смелые слова всегда укрепляют дух. Но Букис еще почесался и проворчал, скорее уж про себя:

— Мушкеты, оно, конечно, да что толку-то, когда еле в коня попадаем, а калмык, он уж тебя и за глотку хватает.

И против этого нельзя спорить: в стрельбе у всех сноровки маловато. Но Мартынь не отступал; по его мнению, обращаться с мушкетом они еще научатся, косоглазые же опасны только для немощных стариков да для ребят в люльке, а против латышских богатырей — тьфу, что оводы, что мошкара болотная. Надо только, чтоб глаза были зоркие, сердца смелые, руки твердые, а тогда все будет хорошо…

После затяжных дождей ночи теперь все время стояли прохладные. Оно бы и неплохо, комары больше не осаждали, но зато, чуть отойдешь от костра, лесная сырость и туман пробирают до костей. Юкум с одним из болотненских, наряженным в караул, прикорнули в затянутых дымом кустах опушки, вытоптанных копытами некованых лошадей, шагах этак в пятистах к востоку. Небо местами затянуто тучами, но где-то за деревьями светит месяц, окрестность видна довольно хорошо; кругом тишина, чуть слышно шелестит ельник, различим самый далекий и легкий шум. Болотненский временами что-то ворчал о проклятом сосновском кузнеце и о том, как над живыми людьми измываются. Юкум, передрогнув, и без того был зол, а тут еще этот нытьем донимает; наконец, он даже прикрикнул на него куда грубее, чем следовало:

— Да замолчишь ты, лапотник несчастный! Вот двину прикладом по зубам, глотку и заткнешь!

По погоде и по луне можно было предположить, что уже около полуночи, а значит, караул должен смениться. Юкум наказал болотненцу быть особенно настороже, покамест его не сменят два других караульных, а сам направился к жилью. Костры посреди двора уже прогорели и почти погасли, обессилевшие за день ратники не хотели подыматься, чтобы подкинуть дров, а спали, съежившись, укутав головы кафтаном и обогреваясь собственным дыханием. Остатки клети почернели, и лишь на месте хлева еще тлел навоз, оттуда временами выбивалось умирающее пламя, кидая трепетный отблеск на становище. Обойдя горевший в стороне костер Инты, Юкум все же остановился и обернулся, пытаясь разглядеть во тьме, — послышался какой-то подозрительный шум. Юкуму показалось, что он даже заметил, как там что-то шевельнулось. Может, у Инты что-нибудь стряслось с дитем? Юкум направился туда, осторожно обходя спящих людей, но внезапно застыл от неожиданности. Трепетное пламя кинуло узкую полосу, осветив кувыркающийся клубок. Юкум увидел Ингу Барахольщика, тот навалился на Инту, мял ее и, видимо, зажимал девушке рот, так как она, вырываясь, взмахивала руками и, точно телушка, мычала. В первую минуту Юкум не понял, что там творится, но потом, уяснив все, смекнул и даже побагровел от гнева и стыда. Взревев, он кинулся туда, схватил Ингу за шиворот, рванул, потряс, как мешок соломы, и ткнул в землю.