Андрей Упит - На грани веков

— Вот упырь проклятый! Чуть уши не оборвал.

И в самом деле, из ушей Яна текли по шее красные струйки — хватка у калмыка была нешуточная. Ян пнул ногой в то место, где должно было находиться лицо косоглазого, но, вымарав сапог, злобно отдернул его и сплюнул. Потом схватил калмыка за валенки и потащил к горящей клети, на траве осталась красная полоса. Один валенок слетел, из него выпали разные тряпки, обрывки бечевок, ложка, диковинно вырезанные и изукрашенные кости и другая мелочь. Симанис поспешил на помощь другу — один за ноги, другой за руки раскачали труп и швырнули в огонь; тут же обвалился потолок, вихрь искр отогнал ратников в сторону. Потом все долго дивились, разглядывая оружие калмыка; колчан со стрелами сгорел вместе с его владельцем, так что нельзя было испробовать, как же этот лук пускают в ход. Конь уже издох, и его вместе с седлом оттащили поодаль за ригу.

Мартынь обежал кругом усадьбы, чтобы разведать, не укрывается ли где какой-нибудь разбойник. Когда он поспешно вернулся назад, огонь из загоревшейся кучи соломы уже лизал стену из круглых бревен и даже добирался до крыши. Вожак закричал, чтобы хватали грязь и попытались потушить — солома была сырая, пламя занималось медленно. Огонь быстро потушили. Марч поворошил ногой груду дымящихся углей и в испуге отскочил.

— Там кто-то лежит, они развели огонь на человеке!

Из-под тлеющей соломы виднелись обутые в лапти ноги в полосатых пестрядинных штанах. Когда солому раскидали, показался человек с обуглившимся лицом и обгоревшей грудью. Прикончили его раньше или сожгли живьем — не узнать. Рук огонь не задел, они были так сведены в смертельной муке, что ногти глубоко врезались в ладони. Вожак приказал четырем ратникам отнести тело на опушку и закопать под стоящей на отлете елью.

Все время ополченцам казалось, что порою кто-то где-то скулит, только никак не понятно, где же именно. Принялись обшаривать ригу. Через некоторое время отскочило волоковое оконце, и в проеме его показалась растрепанная голова Гача с выпученными глазами и разинутым ртом. Он, задыхаясь, кричал:

— Здесь ребенок! Идите скорей!

Люди кинулись туда и увидели необычайную картину, В углу на березовой жерди висела подвешенная на пеньковой веревке люлька, в нее вонзилась стрела; видимо, из-за того, что стреляли с близкого расстояния, она не смогла пролететь насквозь, а так и осталась торчать над живым годовалым мальчонкой. Он пытался сесть, ручонки его крепко ухватились за необычную преграду. От страха и долгого плача лицо его посинело. Если бы временами он не хныкал, можно было подумать, что он уже кончился. У Букиса такой же вот дома остался, — вот он и загремел на все жилье:

— Людоеды проклятые! Они тут затеяли в цель стрелять — гляньте, вон в стене еще одна торчит, мимо пролетела.

Вонзилась эта стрела так глубоко, что и не вытащить. Букис только обломал ее оперенный конец; и этой, что в люльке, тоже никак не выдернуть, черт знает, из какого дерева, — похоже, что вымоченная и протравленная, твердая, как кость. Букис долго резал ее, другие помогали, пока, наконец, не искромсал, так что можно было отломать концы. Но тут Инта растолкала мужиков.

— Да вы ж его раздавите, он и так еле живой.

Почувствовав руки женщины, ребенок стал выгибаться и орать, словно калмыцкая стрела и впрямь пронзила его. Но, развернув пеленки, Инта убедилась, что на маленьком тельце нет ни царапины.

— Зашелся от крика да проголодался, вот и все. А ну живо! Разложите костер и повесьте котел с водой! Надо искупать и покормить его.

Тридцать шесть мужчин, опережая друг друга, ринулись выполнять приказание. Болотненцы притащили горящие головни от догорающей клети, и костер у них мигом затрещал. Лиственцы вбили в землю развилки и повесили на перекладину оба котла. Сосновцы раздобыли в риге какую-то посудину, набрали из колодца воды и приладили старое корыто, чтобы выкупать в нем маленького пискуна. Клав нашарил в котомке парочку сухарей получше. Тенис смущенно вытащил далеко запрятанный, плотно укрытый туес с медом. Инта на скорую руку изготовила соску, и мальчонка жадно принялся сосать ее; синева понемногу сошла, и круглое лицо его в отсвете костра зарозовело. Щетинистые, обросшие бородами мужики с улыбкой разглядывали его, иных даже на шутки потянуло.

— А что, если Бертулису дать пососать, авось и у него синюха пройдет.

Остальные хохотали, и пуще всех сам Бертулис-Порох, сморщивший синее, потерявшее человеческую выразительность лицо, похожее на страшную маску. У Инги Барахольщика рот округлился, как у рыбы, вытащенной на сушу. Он все крутился рядышком, и маслянистые глазки его больше глядели на кормилицу, на ребенка. Воды в корыте оказалось столько, что самого рослого мужика можно было искупать. Юкум раздобыл охапку сухой овсяной соломы. Инта приказала развести еще один костер, в сторонке от остальных, и уложила ребенка около него. Инга Барахольщик, точно истая повивальная бабка, устроил мягкую постель и для нее самой. Ратники по очереди подходили посмотреть на крепко заснувшего ребенка, который время от времени еще хватал ручонками воздух, верно, все еще чувствовал смертоносную преграду, прижимавшую его животик. И только тут все спохватились, что с полудня не ели, и уселись у костров. Но после стремительного перехода и всего пережитого за день усталость взяла свое, да и варить уже было нечего, так что пожевали, что нашлось. Некоторые, не проглотив и куска, уже растянулись и тут же захрапели, разомлев от тепла.