Андрей Упит - На грани веков

Под вечер он, убежав с Клавом и двумя другими разведчиками, внезапно снова залаял, да так, будто почуял вдали что-то подозрительное. Бывший Бертулис-Дым, а ныне Бертулис-Порох побожился, что тянет дымком, хотя остальные ничего такого не чуяли. Пес неотступно внюхивался, поворачиваясь к востоку, время от времени лаял и затем, словно приглашая за собою, оглядывался на своего хозяина Мегиса. Вожак сказал:

— Он что-то там учуял. Пусть кто-нибудь заберется на дерево и поглядит, может, что и увидит.

Юкум был самым молодым и ловким, да и мальчишество еще не забыл. Он живо скинул мушкет и котомку и уже через минуту ловко, как кошка, карабкался по сучьям ели. На мгновение исчез в гуще вершины, потом голова его вынырнула из хвои, он уже глядел вдаль, охватив одной рукой ствол. Остальные глядели на него снизу. Вдруг он вскинул руку, указывая на восток, и воскликнул:

— Там какой-то лог и что-то горит.

Но Мартыню требовались сведения более определенные.

— Дом либо что другое?

Юкум поглядел еще с минуту, потом снова исчез в ветвях, слышно было, как он, карабкаясь, докладывает:

— А вот этого не разобрать — не то дом, не то стог сена, не то еще что-то. Огня не видать, а дым ползет черный.

Спустившись вниз, он добавил еще, что горит примерно за версту отсюда, аккурат к востоку. Предводитель приказал спешно двигаться в путь. Когда прошли с полверсты, он с сосновцами начал забирать к югу, а остальным под началом Сталлажева Симаниса приказал зайти с севера, чтобы окружить это место с двух сторон. Когда шум леса заглох, стал различим характерный треск и гул огня. Мартынь сказал:

— Ясно, что дом, сено этак не трещало бы.

Шагов через двадцать-тридцать блеснул огонь. Дым ветром относило в другую сторону, пламя же, казалось, вздымается от самой земли. Юкум был прав: горело в какой-то лощине, сразу не разглядишь. Вдруг восемь сосновцев с Интой, Мегисом и псом остановились: гудение пламени внезапно заглушили дикий вой и визг; пес поджал хвост и попятился — подобных звуков он, верно, еще не слыхивал. Жуткий вой не утих и тогда, когда ратники выбежали на опушку и через орешник и кусты белой ольхи разглядели горящую усадьбу. Баня была ближе всех строений, она только что обрушилась, сноп искр взметнулся кверху и осыпался на соломенную крышу клети, моментально вспыхнувшую; у большого и малого хлевов еще торчали добела обгоревшие стропила; у риги, что стояла поодаль, на самой опушке, что-то дымилось, но пламени не было видно.

Тут внимание ополченцев привлекло нечто иное. На середине двора, где дым, стелясь по земле, валил к лесу, крутился какой-то серый клубок. Мелькнуло что-то вроде лошадиных ног и покрытых лохматыми шапками человечьих голов. Клубок этот из-за дымной завесы казался огромным, оттуда-то и доносился жуткий вой и визг. Люди Мартына онемели, у всех по спине пробежал мороз, хотя живой клубок давно уже укатился в лес и вой понемногу заглох. Ну, ясное дело, это орда калмыков или татар. Собака жалась к ногам хозяина, оба дрожали. Мартынь приказал держать ружья наготове на случай, ежели кто-нибудь из разбойников еще замешкался здесь.

Сосновцы ни на кого не наткнулись, а вот лиственцам довелось. Симанис отделил болотненских и приказал Букису вести их с севера, сам же со своими людьми окружил стоявшую на отшибе ригу. Когда они смотрели сверху, сквозь опушку, им показалось, что в дымной пелене вроде бы что-то катится. Перед дверью пелена эта стала еще гуще. Симанис с двумя ратниками, держа мушкеты на изготовку, пригнувшись, пытались что-нибудь разглядеть сквозь серые клубы. Яна послали зайти с того края. Сделав лишь шаг из-за угла, он застыл как завороженный.

Сперва он увидел серого мохнатого конька с большим брюхом и волосатыми ушами. Через загривок перекинуты на ремне два туго набитых мешка. У передних ног коня на корточках сидел желтый лоснящийся мужичонка, в нагольной шубейке и валяных сапогах, на подбородке десятка два волосков, на голове мохнатая шапка. Он усердно выгребал из открытого лубяного короба шерсть и набивал ею третий мешок, закусив зубами кожаный повод и что-то бормоча. Ствол мушкета так и дрожал, палец Яна никак не мог нажать крючок. Выстрел раздался как раз в тот миг, когда желтолицый вскинул свои косые глаза, которые от испуга и злобы забегали, точно мыши. Заряд угодил в голову коню, он всхрапнул, вскинувшись, и, обдав сидящего на корточках кровью, повалился на бок, а потом; дергая ногами, почти перевернулся на спину. Колчан со стрелами у калмыка был за плечами, лук рядышком на земле, но ни ухватиться за них, ни выдернуть привешенную к седлу кривую саблю он не успел. Взвыв, он, точно ласка, подскочил и кинулся на стрелявшего. Ян от страха и злости прыгнул навстречу, но споткнулся о мочальную веревку и упал на колени. И тут острые, будто отточенные гвозди, ногти вцепились ему в уши, а большие пальцы уже норовили выдавить глаза; широко разинутый рот испускал какой-то вой; зловонное дыхание било в нос; страшные желтые зубы пытались добраться до горла. Ростом желтолицый был с юнца, но верткий, как угорь, да к тому же стоял на ногах, а Яну приходилось бороться, стоя на коленях. Но растерянность миновала, правая рука ратника ухватила калмыка за скользкую глотку; резко откинув голову, он спас глаза от угрожающих пальцев, уперся пяткой в землю — грудь его распирала звериная ярость. Симанис, стоявший за углом, из-за дыма не видел, в какую беду попал товарищ, кинулся он к нему, когда раздался выстрел, но двое опередили его. Первым через двор, рыча, пронесся Медведь, следом за ним — Мегис, занеся возвращенный ему недавно топор. Светлое лезвие блеснуло на закатном солнце, лохматая шапка сплющилась; растопырив руки, точно ловя на земле мышь, калмык упал ничком, ткнувшись лбом в дымящуюся красную струю. Еще раз сверкнул топор, еще раз что-то хрустнуло, и в коричневой шубейке образовались большие прорехи, белеющие по краям овечьей шерстью. Тут и остальные подоспели, они принялись колотить мертвого прикладами мушкетов, сопя и ругаясь, рубили мечами, хотя это было уж ни к чему. Ян обеими руками потер себе голову.