Александр Савельев - Сын крестьянский

— А куды, девонька, подаешься?

— Туды, отколь пришла.

— Ну, добро, добро!

Старик опять взялся за лапти, которые готовил на продажу.

Раз темным, ненастным вечером Варвара шла по той улице, где дьяк хаживал. Приглядывалась. Навстречу кто-то идет. Догадалась: вблизи хорь! Поравнялась с ним.

— Дяденька, а как тут в Теребенково пройти?

Тот остановился. Варвара выхватила топор, рассекла голову. Дьяк без звука свалился. Оттащила его за ноги в канаву. Огляделась по сторонам. Никого не видно, тихо. Только за соседним плетнем собака лает, надрывается. Варвара бросила ей сухарь. Та замолкла. Пошла мстительница из городка не спеша, торжествуя: «Вот и посчиталась с хорем за себя и за иных мучеников! Прощайте, Михалыч, Астафьевна, Никишка — добрые люди!»

Вышла на большую дорогу, и на душе широко, вольно стало. В прорехе меж тучами заблестела звездочка, скрылась… Темно… Варвара с дороги перешла в лесок, скрылась…

На следующий день в Волоколамске жизнь текла, как и раньше, по-старому, по-бывалому, с оглядкой на власть царскую, с опаской, как бы чего не вышло. Но внимательно слушавший, пристально глядевший заметил бы кое-что. Вот стоят два посадских на углу, тихо ведут разговор:

— Ухайдакали Верхушкина; дело доброе совершилося!

— Правильно, Листратыч! Всех бы их подчистую.

— Глянь и нишкни! — Посадские разбрелись, увидев подходившего царского сотника.

— Эх, Селифановна! Стряпка евонная сказывала: лежит сама на перине, как тесто, ревом ревет, заливается…

— Ну и пущай ревет! Вот и отлились им, кровососам, слезы народные!

Женки одели ведра на коромысла и ушли от колодца. Слухи, слухи ползли по городу, пугали домовитых, радовали бедноту. Пошел сказ о том, что Верхушкина встретил в темноте громадный станичник, вначале выбил кулачищем несколько зубов, потом бахнул по голове топором; забрал деньги, одежу; сдернул исподние и для смеху забил в гузно палку.

Потащили какого-то мужика на съезжую, который говорил на базаре:

— Постой, постой, вот скоро сам Болотников подступит, небу жарко станет!

Пафнутий Михалыч в этот день не работал, сидел со старухой и Никишкой дома. Ели тюрю. А потом сам и говорит тихо:

— Так, так! Верхушкина убили! А кто? Вот то-то, кто? А Варвара где? Ась! То-то вот где? Пропала, как туман, рассеялась! А это время все про Верхушкина-злыдня узнавала, как он да что он? Вот и узнала. Его нет на белом свете, и она сокрылася.

Старуха и Никишка с трепетом слушали смутные речи деда, который под конец причесал усы, бороду и зашипел:

— Ну вот, молчок! Понимать надо!

Бабка набожно перекрестилась на образ и прошептала:

— Владычица усердная! Сохрани и помилуй рабу божию Варвару!

А Никишка выскочил на улицу, засвистал по-разбойному и умчался на реку ловить раков.

Варвара вошла в густой лес. Тут было темно, хоть глаза выколи. Она споткнулась о пень, на который и села на ночь. «Так вот и стану до зари ждать. Куды тут брести?» Сухарика пожевала. В шаль получше завернулась. Отдыхала душой после пережитого в этот тревожный день. Вспоминала об убитом дьяке спокойно, и тут же он забывался. Дело свершила для народа — и ладно. Глядела кверху. Там гулял, гудел ветер, а выше, во тьме кромешной, только догадываться можно было о сплошных тучах, обложивших небо. Временами трудно ей было разобрать — ветер ли воет или волки?

«Э, не боязно! Супротив волков пистоль есть. Куды утром податься? Знамо дело — к самому Болотникову. Молва идет: к Москве он движется с войском народным. Явлюся нежданно-негаданно. Все ему расскажу, как на духу откроюся», — думала Варвара, и спокойствие охватывало душу ее. «Токмо народу худа не делай, а уж он тебя поддержит. Живи, не тужи, да и помирать не боязно». Думала, думала, сползла с пня, на мху притулилась к нему и крепко заснула. На заре проснулась продрогшая, вскочила, как встрепанная, стала руками, ногами туда, сюда двигать, чтобы согреться, чуть в пляс не пустилась. Потом села на пень, огляделась — кругом все шумел лес дубовый, листья темно-зеленые, узорчатые еще не осыпались, трепетали от ветра. Дубы те — столетние великаны, в окружении молодняка. Тучи разогнало… Потом брызнули первые лучи солнца, озолотили верхушки дубов. Радость зазвенела в душе Варвары. И пошла она напролом чащей, все на восток, откуда солнце восходит, откуда войско народное на Москву идет. Устав, села на берегу заросшего камышом ручья, достала кишень, который взяла у убитого дьяка, вытащила из него содержимое.