Александр Савельев - Сын крестьянский

Мальчик покраснел от похвалы.

Оба пристально глядели, как мимо них шел в Москву отряд стрельцов в синих кафтанах, высоких бараньих шапках, с самопалами и бердышами. Впереди на гнедом коне ехал их начальник, что-то уж очень развеселый, знать хмельной. То шагом, то без нужды хлестнет коня плеткой, поскачет как угорелый. Сзади двигались мортиры, за ними — зарядные ящики, обоз. Грохот, говор стрельцов, облака пыли… Прошли, пыль улеглась, стало тихо. Старик зло ворчал:

— Идут, идут, везут, везут, а Болотников жив… Сели отдохнуть, поснедать. Глядели, как мимо них, к Сергию, шла, переговариваясь, стайка богомолок, молодых, старых, в повойниках, в темных сарафанах, лаптях. Белые онучи цветными жгутами перевязаны. Котомки, палки в руках.

Шедшая позади молодуха запела высоким грудным голосом:

Старик ее окликнул:

— Красавица! Почто не божественное поешь? К Сергию ведь шествуете!

Та остановилась, серебристо засмеялась. Сверкнули белые зубы, озарили загорелое, со вздернутым носиком, наивное лицо. Сложила руки на высокой груди, певуче ответила:

— Старец божий! Не все же нам о божественном думать! Глянь-поглянь, какая благодать вокруг! На мирскую песню душеньку тянет.

— А ты, красавица, и говоришь складно, словно поешь.

— На том стоим, твое степенство. Прощенья просим!

Поклонившись, она стала догонять подруг. Старик задумался, глядя вслед уходящей.

— Младость, младость!.. Побредем и мы, Вася!

Собрались было в дальнейший путь, но с ними поравнялся широкоплечий круглолицый человек в черном подряснике. Густая черная копна волос, борода полукружьем. Подошел к ним, поздоровался, подсел.

Прохожий поднял голову кверху, поглядел в чистую, глубокую лазурь бескрайнего неба с полыхающим солнцем, прокашлялся и загудел:

— Жарища, духотища, даже в голове дурман. Куда путь-дорогу держите?

— Известно куда: к Троице-Сергию. Сам я из Москвы, иконописец. Юноша сей — ученик мой. А ты, отец дьякон, куда держишь путь?

— В город ближний, за перелеском разойдемся. Учу отроков грамоте в городе. Двенадцать душ в учении у меня. Школу учредили при соборе градском. Что слыхали про Болотникова? Сказывают, вор под Кромами царево войско побил?

Дядя Мирон недовольно повел бровями и насупился, но из осторожности сказал:

— Про то не ведаю.

— Я, окромя школы, еще двух дворянских отпрысков обучаю. Кириллицу усвоили, ныне со мною псалтырь читают. Бог миловал, добываем на пропитание себе да женке с детишками.

Дьякон вздохнул:

— Кабы при монастырях отроков не обучали, нам бы еще большая пожива была. А то дворянские отпрыски, да поповичи, да иных посадских людей и крестьян дети при монастырях обучаются. Нам от того большой просчет. При монастырях, если ведаешь, суть книг хранилища, отколе ныне дворяне да горожане книги на прочтение получают… Божественные и небожественные. Ты греческих слов, конечно, не знаешь. Библиотэкэ — такое хранилище прозывается по-гречески. Издавна, еще в далекие века, такие хранилища были при наших русских монастырях да при великокняжеских дворах.

— На ученье, отец дьякон, как ты смотришь?

— Как? Известно как! Если читать, писать уразумеешь, значит, коли захочешь, и далее сможешь книжной премудростью заниматься. Как в прописях-то отца Тихона писано?

Он вынул из-за пазухи помятую печатную книгу, торжественно разложил ее на коленях у себя и со смаком прочел:

— «Книжна премудрость, она подобна есть солнечной светлости, но и солнечную светлость мрачный облак закрывает, книжныя же премудрости не может ни вся тварь сокрыти». Во слова какие! Великие слова!

Иконописец согласно кивал головой, а дьякон продолжал гудеть:

— К примеру, вельми начитан был, володел пространством ума, разумно мыслил покойный наш великий государь Иван Васильевич Грозный. Князь Курбский, боярин Тучков, князь Токмаков, а у воров ныне князь Шаховской, язви его душу, и многие иные по зело великой учености своей лицом в грязь перед иноземцами надменными не ударяли.

Старик его нетерпеливо прервал:

— Отче дьякон, про коих ты сказываешь, люди высокие, богатые. Ученостью могли без помехи заниматься. А мне то отрадно, — просветлел лицом иконописец, — что у нас на Руси и средь черных людей иные грамоту разумеют.

— Да, суть такие. — Дьякон прищурился, умильно склонил голову набок, что-то невнятно пробурчал. Стал совсем похож на жирного кота.