Александр Савельев - Сын крестьянский

Старик замолчал, заплакал. Красным платком вытер слезящиеся глаза.

— А потом погано дело пошло: со смутой-то не до веревок стало. Побор великий с нас государев наложили. Расчету не стало вить их. Тогда вот и поступил я ездовым в избу съезжую.

Старик погладил узловатой, в венах, ладонью льняные волосы умостившегося около него Никишки.

— Возим вот с ним, отправляем в последний путь, туды, иде же несть болезни, печали и воздыхания. На съезжей лютует, ох, лютует дьяк Верхушкин. Сама ты от него чуть не сгинула. Кровопиец. Вчерась на погребение отвез мужика да двух женок — молодые! А посулы не судом берет. И так бывает: посул возьмет, а забить — забьет. Ведал бы он, где ты спасаешься, показал бы он и тебе, и нам…

Дед взглянул на круглолицего, курносенького, почему-то сияющего Никишку.

— Ты что, чадо, как луна блестишь? Радостен уж оченно.

Никишка еще более заулыбался.

— А вот и радостен. На Варвару глянь: поправляется. Ишь какая стала гладкая.

Никишка звонко засмеялся, Варвара заулыбалась. Дед басом загрохотал, а потом помрачнел.

Перед Варварой, как живой, встал этот «кровопивец». «Росту малого, в плечах узок, лицо желтое, сморщенное, бороденка, усы седоватые, нос острый, как у дятла. Вот-вот клюнет — и клевал до смерти. Губы под усами, как тесемки, тонкие, синеватые, а глазки-щелочки сверлят, сверлят человека: сказывай, такая-сякая, сказывай! Со злобы охрипнет. Одет добротно: в кафтане суконном черном, на шее ожерелье жемчужное с орлом золотым. Шапку кунью рядом на лавку положит, плешь чтоб видали. Мол, умная голова волос не держит. Как на праздник в пытошную разоденется. С хорем схож».

Так думала Варвара о дьяке, и в голове у нее мысль вынашивалась: «Хорь столько народу до смерти закусал, и мужиков и женок! И все ему прощено будет? Так, что ли?»

Дед с приемышем ушли, пожелав ей доброго здоровья. Варвара с умилением думала о них, с радостью услышала на дворе тонкий голосок бабки, подумала: «Вот люди добрые, уж такие-то добрые!» И опять: «А хорь? С ним что?» И ответ: «Изничтожить его мне надлежит!» И тут другая думка: «А как же Христос учил: не убий!» В мучительном раздумье Варвара пришла к той мысли, что хоря, как вошь, убивать надлежит; сорок грехов простится. «А дьяк этот для народа вредный! Изничтожу его. Через кровь к правде приду!»

Закаменела Варвара в этой своей тайной мысли. Стала она исподволь, незаметно расспрашивать деда, бабку, приемыша о «житье-бытье» в съезжей избе, в которой все дело сыска, избиений, пыток воевода передал этому самому дьяку-хорьку. Узнала, где дьяк живет. Оказалось — близ съезжей избы. Узнала, когда дьяк утром идет в съезжую и вечером домой уходит, можно сказать, довольный после «трудов праведных». Много ей приемыш, по простоте ребячьей, рассказал нужного. Дед, тот усомнился в расспросах ее:

— Ты что, девонька, все про дьяка баешь? На кой ляд он тебе нужон? Сокрылась от евонного убойства и благодари господа! А то — где живет да что делает? Плюнь на злодея, и да благо ти будет.

Варвара посмеивалась, а глаза горели огнем неугасаемым, как искры из-под пепла горят в ночку темную да осеннюю. И опять вспоминала Варвару великомученицу: «Коли надо будет, опять муку приму, как она; токмо не за царство небесное, а за дело земное, справедливое, народное».

Как-то вечером она пошла с Никишкой гулять по Волоколамску, в шаль хозяйкину завернута. Бродили они около съезжей. Тут ей Никишка показал избу дьяка, потом шепнул:

— Вот и сам он!

Тот шел, не таясь, один; видать, уверен был в своей безопасности. Варвара его узнала; злоба лютая шевельнулась в ее душе. Скорее ушла с Никишкой.

Из разговоров Варвара знала, что в лесах вокруг Волоколамска станичники водятся, ватага великая. Стрелецкие сотни, кои в городе стояли, не решались наступать в эти леса. Варвара так и решила: «Убью хоря, в обрат к деду не пойду. В леса подамся». Девка была здоровая, считала, что с дьяком справится. Стала она одна по вечерам хаживать близ хаты дьяка. Одежа теплая — дед с бабкой ей подарили. Киса малая под армяком; в ней — сухари и в карманах съестное положено. Под армяком топорик пристроила; нашла его случайно, ржавый. По вечерам так-то вот и гуляла, воздухом осенним дышала, на звезды и луну любовалась, а саму дума все сверлит: «Скоро ли?» И от думы той сердце замирает. Деду Пафнутию сказала:

— Пафнутий Михалыч, в скорости уйду от вас, поправилась. Великое вам спасибо за уход да ласку!

Дед, подняв глаза от лаптя, перестав действовать кочетыгом, спросил: