Александр Савельев - Сын крестьянский

Формировались местные ополчения для защиты своих городов и сел от царских войск, для охраны новых порядков от посягательств боярского правительства и для участия в общей народной войне против закрепощения — против власти бояр, помещиков, богатого купечества.

Восстания охватывали все новые и новые районы страны.

Всколыхнулось почти все Поволжье [43] Уезды Муромский, Арзамасский, Курмышский, Ядринский, Чебоксарский, Алатырский, Свияжский, частично Нижегородский. . Восстали татары, чуваши, мордва, марийцы. От царя отложилась Астрахань. Восставали города и села на Вятке, Каме, на Пермской земле. Гиль передалась на Урал, к вогулам, остякам.

Болотников рассылал всюду свои «прелестные грамоты». Он призывал крестьян, холопов, казаков, низовых посадских людей (горожан) к расправе с угнетателями народа и к установлению новых порядков в городах и селах.

Тысячи людей распространяли, передавали из рук в руки, подбрасывали, переписывали подметные грамоты Болотникова. В самых отдаленных местах появлялись люди, разносившие эти грамоты, устно передававшие вести о великой народной войне и призывавшие к участию в ней.

Среди них была и странница Варвара.

В Волоколамске базарный день. Народ суетился, шумел, примеривался, приценивался к товарам, съестному. Только съестное туго на базар вывозили, предпочитали в Москве сбывать.

Похаживали соглядатаи да земские ярыжки — посматривали, прислушивались.

Один стал приглядываться, потом побежал к возу. Он заметил, как широкоплечая женка, вроде монашки, вытащила из сумы, озираясь, бумагу. «Какая такая бумага? Должно быть, грамота подметна…»

Он подошел ближе, по пути подмигнул, шепнул другому ярыжке. Один схватил женку, другой бросился в собравшуюся кучку людей и вырвал бумагу, которую только что собрались читать. Кучка прыснула в разные стороны, женку с болотниковской грамотой поволокли в съезжую.

К вечеру в съезжей принялись за работу. Кат бил неизвестную кнутом; взъярился, стал хлестать с оттяжкой, просекая кожу. А дьяк словно сбесился: глаза дикие, бегают, ноздри дергаются, левая нога по полу дробь отбивает; насупя седые брови, орал:

— Сказывай, гилевщица, откуда у тебя в суме грамоты? Сказывай, не то забьем до смерти!

— Народ грамоты дал, а боле ничего сказывать не буду!

Выхаркнула, закашлявшись, сгусток крови, замолчала, стиснув зубы. Чуть стонала.

— Будет пока! Окати, — приказал дьяк.

Кат облил неизвестную, лежавшую без памяти, из ведра водой. Утащили в камору.

На следующее утро истязание возобновилось. Неизвестная по-прежнему молчала.

Кат дал несколько ударов похлеще. Но результат был все тот же: неизвестная не проронила ни звука.

После битья ее, бездыханную, выволокли в сарай при съезжей и бросили к двум мертвецам. Через некоторое время она на несколько минут очнулась, и у нее мелькнула мысль:

«Святая Варвара великомученица! Пред престолом всевышнего помолись за наше народное правое дело и за меня грешную!»

Опять потеряла сознание. Вечер, пасмурно, дождик моросит. Старая лошадь подвезла к сараю телегу. На облучке сидел тоже старый, седой дед в валяной шапке, рваном зипуне, в лаптях. Около него притулился парнишка лет пятнадцати, приемыш. В съезжей избе много было работы — гиль утихомиривать. Вот и подрядил дьяк деда по вечерам вывозить мертвецов на кладбище — называлось Безымянное. Там божедомы посильнее каждый день копали могилы. Жители Волоколамска избегали ходить около него. Слухи ползли: мертвецы там замученные по ночам из могил выходят, бормочут, поют хрипло… Страшное место!

Дед Пафнутий, кряхтя, слез с подъехавшей к сараю телеги.

— Ну, господи благослови! Начнем, Никишка, мертвяков грузить!

Вошли в темный, промозглый, с устоявшимся запахом мертвечины сарай. Дед зажег жирник. При слабом свете разглядели мертвых — два мужика, бородатые, голые, изуродованные. Рядом с ними молодая женщина, тряпицей накрытая. Стали таскать на носилках в телегу мужиков. Разглядывали при мерцающем, чадящем свете жирника лицо женки. Брови черные, насуплены над закрытыми глазами; косы, как змеи, клубком свернулись. Нос прямой, тонкий. На белом лице губы словно смеются. Дед разжалобился:

— Эх, Никишка, какую раскрасавицу устосали, а?

Приемыш смотрел на нее растерянно, безмолвно.

— Вали ныне в общую могилу такую-то вот женку, коей жить бы да жить, не тужить! У, каты беспощадные!

Раздался стон. Дед всполошился:

— Что такое, ась?