Александр Савельев - Сын крестьянский

Выступил матерый казак, атаман Федор Бодырин.

— Ну-ка, Илейка, снова сказывай: кто ты есть, чем жив!

Илейка усмехнулся, сверкнули красивые, белые зубы. Он с готовностью начал:

— Я-то? Из Мурома. Матерь моя посадской женкой была. От ее я без венца и родился, под ракитовым кустом! По свету носился. Где-где не служил! В лавках сидельцем. По Волге, Каме, Вятке на судах кормовым плавал. От торговцев холсты да кожи продавал. Под конец сюда на Терек ходил, военным казаком стал. Голь я перекатная…

Федор Бодырин оценивающе оглядел Илейку, довольно улыбнулся и ответил:

— Так вот, казаки, на Москву идем. И нужен нам атаман лихой, Илейко для того будет пригоден. И хоробр, и красив, и умен, три угодия в ем!

Заправилы казачьего отряда для успешного похода произвели своего атамана походного… в царевичи.

В один прекрасный день Илейка «открылся», «поведал тайну». Он объявил себя царевичем Петром, сыном царя Федора Ивановича, внуком Ивана Грозного. Царствовавшему тогда «царю Димитрию» он приходился, таким образом, родным племянником.

Возникло было осложнение. У царя Федора Ивановича никогда не было сына — ни Петра, ни какого-либо другого. У него родилась дочь Феодосия, единственная, но и она вскоре умерла.

Илейку все эти обстоятельства нисколько не смутили. Очень просто, родился у царя Федора Ивановича сын — он, Петр. Борис Годунов, добившийся престола после смерти царя Федора, выкрал младенца и подменил девочкой. Но его, царевича Петра, спасли от рук злодея Годунова, и вот — он жив и объявился народу.

Казаки подивились, многие посмеялись. «Ну, что ж! Царевич так царевич! Нам же лучше. Пусть называется Петр!»

Стал Илейка царевичем Петром Федоровичем.

Ватага весной двинулась вниз но Тереку. Терский воевода Петр Головин послал к ватаге казачьего голову Ивана Хомяка. Тот настаивал:

— Атаманы-молодцы! Надобно Петру Федоровичу показаться нашему воеводе, надобно ему в Терки явиться!

Казаки расхохотались:

— Э-ге-ге! Дурней нет! Мы пустим к вам царевича, а вы его убьете! Тому не быть!

Ватага двинулась под Астрахань.

«Царевич Петр» написал о себе «царю Димитрию» (Лжедимитрию I). Самозванец ответил самозванцу, что зовет его, царевича Петра, в Москву пожаловать, если он истинный царский сын. Если нет, то пусть удалится с Руси.

Пошли казаки с Илейкой вверх по Волге-реке.

Стоянки на берегу… Кони стреножены. В прибрежных высоких камышах притаились смоленые струги. В шатре пирует «царевич Петр». Одет добротно: в богатый алый бархатный кафтан. Серая смушковая шапка с красным шлыком и сабля в ножнах, украшенных драгоценными камнями, валяются на лавке. Пистоль за поясом.

Кругом сидят есаулы и сотники, шумят, смеются. Море разливанное! Дым коромыслом!

Запыхавшись, вбегает казак:

— Царевич, поспешай! Караван судов плывет!

Все мгновенно отрезвились, помчались к стругам.

Караван подходит ближе. На судах купцы везут товары, и перебрасывается на них сотня стрельцов.

«Царевич» пронзительно свистнул. Казаки завопили:

— Сарынь на кичку!

Челны, как стрелы, полетели к судам. Там всполошились, грохнули пушки, защелкали самопалы. Казаки из двух затонувших челнов барахтались в воде, а другие уже облепили расшивы, беляны. По лестницам с крючьями бросились на палубы. Впереди сам «царевич». С ожесточением сечет головы.

Кровь рекой… Быстро и ловко все кончили. Раскачивая за руки, за ноги, выбросили трупы в воду. С удалой песней казаки пригнали суда к берегу.

«Царевич» уселся в бархатное кресло, принесенное с беляны. Вид его гордый, довольный. Стрельцы и матросы с забранных судов подходят к нему, целуют руку, на которой сверкает золотой перстень: начался прием в казачью ватагу.

На берегу лежит громадная куча отвоеванного добра «Царевич» подозвал есаула, нахмурил брови, тень прошла по лицу.

— Митроха, иди, дувань взятое! Токмо смотри, по справедливости! Я тебя знаю. Чуть что — повешу!

Оторопелый есаул растерянно ответил:

— Что ты, что ты, Петр Федорыч! Сделаю, как нельзя лучше. Комар носу не подточит.

— То-то комар!.. Смотри, погано будет, ежели…

Есаул поспешно отошел, оглянулся с опаской.

На высоком крутом берегу, поросшем лесом, у Жигулей, расположились мужики и смотрят вниз, на Волгу. Они оживленны, радостны.

— Ишь как суда-то, чай купецкие, облепили!

— Вон по лестницам с крюками лезут!

— Не токмо лезут, а и в воду падают.

— Упадешь, коли топором по головушке стукнут!