Лаура Эскивель - Малинче

Ощутив на себе обжигающий взгляд, Малиналли резко обернулась. В это мгновение Кортес увидел ее юную грудь — грудь девочки-подростка с темными торчащими сосками, нацелившимися прямо ему в сердце. От напряжения в паху, от непривычно сильной эрекции ему даже стало больно. Он уже и забыл о том, что желание обладать женщиной может быть таким сильным, таким нестерпимым. Согласно неписаным законам ему не полагалось вступать в связь с местными женщинами, и Кортес поспешил войти в реку, чтобы охладить чресла в воде, доходившей ему до пояса. Оказавшись рядом с Малиналли, он попытался завести разговор, который, быть может, отвлек бы его от греховных мыслей.

— Ты купаешься?

— Я насыщаю свое тело вездесущим богом Тлалоком — богом воды.

Произнося эти слова, Малиналли посмотрела в глаза Кортесу. Стоя друг перед другом, они внезапно осознали, что их встреча была уготована самой судьбой, что им суждено соединиться и оставаться вместе долгие годы. Кортес отчетливо понял, что Малиналли и есть его истинная победа, его подлинное завоевание, что именно там, в глубине бездонных темных глаз этой женщины, и находятся сокровища, которые он так долго искал по всему Новому Свету. Малиналли же почувствовала, что капелька слюны на губах Кортеса — это частица божественной жидкости, частица вечности. Она вдруг испытала непреодолимое желание ощутить вкус этой капли бога Тлалока, почувствовать его на своих губах. По небу, еще мгновение назад абсолютно безоблачному, вдруг неистово понеслись тяжелые, набухшие дождевой влагой тучи. Сгустившийся, напитавшийся водой воздух насытил влагой листья деревьев и птичьи перья. Та же божественная жидкость увлажнила и влагалище Малиналли. Тяжелые, почти черные тучи, как и пенис Кортеса, из последних сил сдерживали в себе драгоценную влагу. Ни природа, ни человек не желали никчемного взрыва, не хотели, чтобы божественная жидкость пролилась понапрасну. Кортес понимал, что вот-вот набросится на Малиналли. Оттягивая это мгновение, он еще успел спросить ее:

— Этот бог — какой он?

У Малиналли перед тем, как чужестранец овладел ею, осталось время дать ответ:

— Он вечный и всемогущий, точно такой же, как и твой, только для тебя его вечность и вездесущность остаются невидимы и непознаваемы, а наш всепроникающий бог проливается жидкостью, испаряется, чертит прекрасные узоры в небесах, накапливается, набирается сил в грозовых тучах, возвещает о своем присутствии, проливается на землю дождем, утоляет нашу жажду и смывает страх…

Кортес, глаза которого пылали желанием, приблизился к Малиналли и, перебив ее на полуслове, спросил:

— Тебе сейчас страшно?

Малиналли покачала головой. Тогда Кортес влажной ладонью коснулся ее груди. Кончиками пальцев он сильно и в то же время нежно сжал сосок этой женщины-девочки. Малиналли задрожала. Кортес велел ей продолжать рассказ о том боге, в которого она верила. Он еще думал, что сможет удержаться, что его желание перегорит само собой, что ему удастся сдержать данную вместе с остальными участниками экспедиции клятву. Малиналли сбивчиво пыталась что-то сказать. Слова не приходили ей в голову, язык заплетался, она вся трепетала. Кортес же, склонив голову, прикоснулся губами к соску и стал ласкать его языком — страстно и нежно.

— Наш бог… дает вечную жизнь… Вот почему наш бог — это вода… В воде, в ее прозрачности и бесформенности скрывается истина… и эту истину мы познаем, лишь проливая слезы или же умирая и прощаясь с этим миром навсегда.

Дерзкие, честолюбивые мысли и желания одолевали Кортеса. Он возжелал овладеть и Малиналли, и ее невидимым богом. Его сердце готово было разорваться от предвкушаемого наслаждения. Раскаленное, оно вот-вот превратило бы в пар бога воды Тлалока. Кортес взял Малиналли на руки, вынес ее на берег и, положив на землю, с силой вошел в нее. В тот же миг небо взорвалось и пролилось на них стеной дождя. Но Кортес не услышал раскатов грома и не увидел метавшихся по всему небосклону молний. В эти минуты он ощущал только тепло в теле Малиналли, чувствовал только движения собственного члена, проникавшего во влагалище Малиналли, пронзавшего преграду, не пускавшую его в лоно невинной девушки, почти девочки. Он не знал и не хотел думать о том, доставляет ли его страсть радость или боль. Он, пожалуй, не сразу бы понял, что произошло, умри сейчас Малиналли в его объятиях. Он не оторвался бы от ее тела, даже если бы молнии стали бить в землю рядом с ним. Сейчас он жаждал только одного: входить в это тело, выходить из него и снова пронзать его со всей силой своей страсти. Все это время Малиналли молчала. В ее темных глазах, еще более прекрасных, чем обычно, стояли слезы. Ей было больно и хорошо одновременно. С каждым толчком входившего в нее члена Кортеса она все сильнее ощущала близость с этим человеком. Он прижимался к ней всем телом, и его объятия, прикосновения его поросшей волосами груди к соскам Малиналли доставляли ей невероятное наслаждение. Вот он — ответ на тот вопрос, который она давно задавала себе: каково ощущение от прикосновения к этой белой, покрытой густыми волосами коже. Несмотря на пережитое потрясение, несмотря на то, что нижняя часть ее тела разрывалась от боли, Малиналли почти в бреду вспомнила, как бабушка перед смертью слабым и в то же время певучим голосом, походившим на щебетание засыпающей птицы, сказала ей: