Андрей Степаненко - Великий мертвый

— Сеньора Наша Мария! — охнул падре.

Он видел подобное в каждом городе, но здесь, в главном храме столицы, месте новом и пока еще не намоленном, жрецы обставили все с особой пышностью. Плоская крыша пирамиды была огорожена роскошными фигурными зубцами, а при каждом из двух алтарей стояло по высокому и массивного идолу.

— Уицилопочтли, — сразу определил брат Бартоломе того, что был справа. — Это у них бог войны.

Падре Хуан Диас, пытаясь не слишком вдыхать запах гнилой крови, поднял взор. Широколицый и широконосый Уицилопочтли был опоясан толстым золотым ужом, а все тело божества целиком покрывали драгоценные каменья.

— А там дальше стоит похожий на ящерицу Тлалок, — поучительно объяснил брат Бартоломе, — и тело его набито семенами всех местных трав и деревьев. Это чтоб урожай был…

Падре ненавидяще застонал; он этого сукина сына в рясе не мог уже ни видеть, ни слышать!

Кто-то выкрикнул то ли приказ, то ли призыв, и жрецы тут же подожгли местную замену ладана — копал, и процессия разом сдвинулась в сторону, освобождая место перед алтарем.

— Это большая честь, что нас сюда пригласили, — нравоучительно объяснил ему брат Бартоломе, и падре с наслаждением наступил монаху на ногу.

— Еще одно слово, и я тебя со ступенек спущу, — шепотом пообещал он. — До самого низу будешь катиться.

Тот зашипел, выдернул ногу и обиженно насупился.

А тем временем события разворачивались весьма необычные. На свободную от процессии площадку вывели полуголого индейца, и капитаны охнули, — это был хорошо знакомый им тлашкалец, один из союзных с кастиланами вождей. И уж, кому-кому, а ему вход в столицу был заказан.

— Никак, предал, скотина! — прошипел Альварадо.

Но одетый, как на парад, вождь не обратил на него ровно никакого внимания и просто ждал. А едва где-то неподалеку зарокотал индейский барабан, начал танцевать. Он выделывал такие па, которых не видел даже бывалый падре Хуан Диас. Прыгал и корчил гримасы, стучал себя в грудь и бил по бедрам, натягивал невидимый лук и поражал врага копьем, а потом барабан разом умолк, и от процессии отделился Мотекусома.

Изменилось все и сразу. Тлашкальца подхватили за руки и за ноги четыре крепких, заросших спутанными космами жреца, мигом уложили на алтарь, и Великий Тлатоани, приняв из рук одного из них огромный каменный нож, нанес удар.

Кастильцы охнули. Только теперь стало ясно, что тлашкальский вождь — вовсе не предатель, а военнопленный!

Мотексома был мастером этого дела и вскрыл грудную клетку захрипевшего тлашкальца в одно мгновение. Сунул чистую белую руку меж ребер, что-то нащупал, рванул и охнувший падре невольно подался назад. Это было сердце, и оно еще жило.

— Че-орт! — выдохнул Альварадо.

И вот тогда загудел огромный, в два-три человеческих роста храмовый барабан. Низкий, протяжный, рвущий душу звук понесся над городом, извещая, всех и каждого, что жертва принесена. Мотекусома подошел к идолу Уицилопочтли, мазнул еще бьющимся сердцем по толстым губам и тут же бережно уложил сердце в полыхающий жертвенник.

— По моему, это намек… — громко, на всю площадку, проронил Альварадо. — Вот скотина!

Что бы ни говорил Альварадо, а едва Мотекусому вывели на прогулку, город поуспокоился, и теперь ночами горела от силы четверть прежнего числа факелов. Но опасность все-таки продолжала вызревать — не только снаружи, но уже и внутри. Как сообщил Берналь Диас, солдаты уже оправились от первого страха, и, что еще хуже, начали привыкать к той мысли, что все это золото принадлежит им.

Кроме того, за время похода среди них сами собой начали появляться и вожаки, отнюдь не менее авторитетные, чем сеньоры капитаны, и это было и хорошо, и плохо. На вожаков можно было опереться, если дела пойдут совсем худо, а потому ссориться с ними Кортес не желал. Но сейчас они были настроены против него, и едва Кортес приказал подготовить к выходу из города первый, как бы пробный отряд, мгновенно собралась войсковая сходка.

— Мы не поняли, Кортес, — начал избранный сходкой вожак. — Что это ты задумал? Только не крути!

Кортес посмотрел ему в глаза. Солдат был настроен достаточно решительно и чувствовал себя уверенно.

— Хорошо. Я скажу прямо, — кивнул Кортес. — Я задумал выносить золото и небольшими отрядами выводить всех вас.

Сходка насторожилась.

— Да-да, — поднял брови Кортес. — Но и золото выносить, и вас выводить придется частями. Одни вывозят золото, другие прикрывают.