Андрей Степаненко - Великий мертвый

Однако ни угрозы поджарить попки его младшеньким дочкам, ни обещания отдать его мальчишек небезызвестному Трухильо не помогали.

— Уйду, посадишь его в кандалы, — раздраженно приказал Кортес начальнику стражи и повернулся к своим капитанам. — Начинаем!

И тогда всех трех приговоренных Великим Тлатоани военачальников — Коате, Куиавита и Куа-Упопока вывели на площадь перед дворцом, привязали к столбам и поплотнее обложили хворостом.

— Дети мои, — через двух переводчиков обратился к мятежникам падре Хуан Диас. — Примите Сеньора Нашего Бога, и будете в раю — навечно.

Самый старший — Куа-Упопок задумался.

— А там, в раю… будут христиане?

— Самые лучшие из нас! — заверил святой отец.

Индеец рассмеялся.

— Целую вечность жить среди таких, как вы? Ну, уж нет! Лучше в ад.

И лишь тогда, после того, как они сами отказались от жизни вечной, им через двух переводчиков зачитали приговор, пересыпанный бессчетными ссылками на Сеньора Нашего Бога и его мать Сеньору Нашу Марию, и на глазах изумленных гонцов, торговцев, секретарей и гвардейцев подожгли.

Сообщение о жуткой, беззаконной и немыслимо жестокой казни потрясло три главных мешикских города до основания. В столицу тут же зачастили гонцы, и вопрос у вождей был простой и ожидаемый: «Что у вас происходит?» И, поскольку Великий Тлатоани молчал, то и просители, и гонцы, и вожди, и старейшины кварталов начали стремительно стекаться к сыну его сестры — Какама-цину, самому вероятному наследнику.

— Уицилопочтли говорит, что Мотекусома в плену, — шли и шли к нему жрецы и святые. — Он не волен распоряжаться даже собой, а не то чтобы Союзом.

— Вам, святым людям, виднее, — едва удерживая булькающую внутри ярость, тихо отвечал Какама-цин. — Поговорите с народом. Что по этому поводу думают простые хорошие люди?

И жрецы уходили в твердой убежденности, что власти остро нужна их помощь в деле сеяния слова правды.

— Ты делай, что хочешь, Какама-цин, — прямо заявляли наследнику старейшины кварталов, а по нашим улицам кастилане живыми не пройдут.

— Я еще не Тлатоани, а потому ни разрешить, ни запретить вам этого не могу, — сухо ставил в известность старейшин Какама-цин. — Однако ваш гнев мне понятен.

И старейшины немедленно отдавали распоряжения: мужчинам разобрать из арсеналов все оружие, что есть, детям собирать камни для пращей, а женщинам убрать с крыш домов сушеные фрукты, полностью очистив и подготовив площадки для лучников.

— Мотекусома не молод; его суждения потеряли ясность, а ни встретиться, ни поговорить с ним не удается, — констатировали факт посланцы наиболее нетерпеливых вождей. Так, не пора ли нам подумать о новом Тлатоани?

— Вы и сами знаете, как непроста процедура досрочных выборов, — жестко напоминал Какама-цин. — Дайте мне достаточно веский повод, и я обязательно поставлю вопрос перед Большим советом.

И вот на этом все и стопорилось. Ни столичные слухи, ни мнение жрецов, ни даже известия о жуткой казни трех военачальников достаточно веским поводом для созыва всех вождей всех племен Союза не были.

Хуже того, провинция вообще все воспринимала иначе!

— Ну, слышал я о кастиланах, — пожал плечами при встрече пожилой вождь с юга. — Люди говорят, что они бессмертны, и что у них по четыре ноги. Но я в это не верю. И тебе, Какама-цин, не советую.

— Я так понимаю, ты, Какама-цин, хочешь дядюшку своего поскорее сменить, — прямо в глаза обвинил его другой вождь — с востока.

— А байки о кастиланах, которые якобы самого Мотекусому Шокойо-цина в плен взяли, ты детям своим расскажи, а не мне, — поддержал его третий провинциал. — Они еще маленькие, может, и поверят.

Выслушав десятки подобных речей, Какама-цин вконец извелся. Он был готов пойти на все, даже честно признать — хоть на Большом совете: ваших дочерей, скорее всего, периодически насилуют, а уж убить могут в любой миг! Но он слишком хорошо знал, что, стоит ему лишь открыть рот, лишь поставить вопрос о засидевшихся во дворце «гостях», как появится новый приговор с личной печатью Мотекусомы. А значит, он, — не то чтобы начать войну, — даже совета не успеет собрать.

Оставался заговор, — пусть тайный и беззаконный, но единственно возможный путь.

Первые военные приготовления дозорные Кортеса обнаружили через два часа после казни, а к вечеру факелами переливалась вся столица.

— Самое время исповедаться, сеньор генерал-капитан, — мстительно уколол Кортеса бывший губернаторский мажордом.