Тейлор Колдуэлл - Монгол

Ты меня призвал на собрание ханов, чтобы сообщить о предстоящей кровавой войне, затеваемой для покорения Гоби и давно тобой задуманной. Я не смогу приехать и не хочу это делать… Я также не смогу тебе обещать свою поддержку или поддержку моего народа. Если я стану тебе помогать, то тем самым нарушу свою веру и потеряю надежду.

Вместо этого я молю тебя переменить твое решение до того, как по твоей милости народы Гоби погрузятся в пучину смерти и разрушения. Прошу тебя, пойми, ты не сможешь победить Тогрул-хана, и концом твоей безумной затеи станут голод, мученья и смерть бесчисленного количества людей. Заклинаю тебя моей любовью — еще раз подумай и остановись, пока не поздно. Если ты погибнешь, солнечный свет померкнет в моей душе.

Я не верю в то, что это справедливая война. Ты с самой юности мечтал о том, чтобы подчинить себе мир, и я понимаю, что с помощью этой войны, ты пытаешься утолить свою вечную жажду власти. Ты же не веришь, что, не согрешив, можно уничтожать тысячи людей ради собственного тщеславия — это безумие. Ты не смеешь думать, что победа стоит больше, чем мир, а спокойствие людей ценится меньше, чем бряцание оружием.

Поэтому я не приеду к тебе. Я прошу, чтобы ты меня простил, и молю не считать мои действия предательством. Я продолжаю тебя любить и печалюсь о тебе. Я, как твой анда, клянусь тебе в верности до самой смерти. Но Темуджину, убийце и творцу войны, я отказываюсь служить своим мечом».

Кюрелен медленно опустил послание, чувствуя, как сердце сжалось от боли, и боясь взглянуть на племянника.

Темуджин молча стоял перед ним, и казалось, что он перестал дышать. Он не двигался, и его губы словно были высечены из камня, а глаза светились зеленым светом.

Кюрелен облизнул трясущиеся губы.

— Темуджин, — прошептал старик дрожащим голосом. — Это послание не предателя. Это послание человека, который любит тебя больше всего на свете, больше самой жизни.

Лицо Темуджина перекосила странная гримаса. Он не сказал ни слова, повернулся и покинул юрту.

Когда Темуджин возвратился к свою юрту, он казался поразительно спокойным и снова уселся на белую шкуру. Его сжирала злость, и он был страшно напряжен, но это не было заметно по его жестам, и голос звучал абсолютно спокойно.

Он начал говорить ясно и четко, и все вожди внимательно прислушивались к его словам.

— Много раз я повторял, что земли между тремя реками должны управляться единым хозяином. Повсюду царили насилие и беспорядок, поэтому мы не можем разбогатеть, и у нас нет покоя и безопасности, нет постоянных пастбищ… Так было до тех пор, пока я не попытался объединить все племена. Потом мы стали сильнее. Мы, ханы, правим разными кланами как настоящие братья и мы советуемся друг с другом. В нашем союзе много племен и мелких народностей.

Темуджин помолчал и внимательно оглядел окружавших его вождей: люди наклонялись вперед, чтобы лучше слышать и понимать его слова, отблески пламени в светильниках падали на их лица, и казалось, что Темуджина окружают бронзовые статуи.

— Вам прекрасно известно, как мы жили до той поры, когда у меня было Видение. Вам известна наша прежняя сила. В первый раз в истории кочевники, последовавшие за мной, не страдают от голода, беспорядков и насилия. Мы научились сами распоряжаться своими войсками и избегать междоусобиц. Мир начал нами восхищаться. Но кроме восхищения некоторые люди и правители испытывают к нам ненависть, зависть и боятся нас. Люди, обладающие властью, желают нас уничтожить…

Ханы обменялись мрачными значительными взглядами.

Некоторым из ханов было известно, зачем их собрали, и лица у них выражали волнение и беспокойство. Никто из них не произнес ни слова, но вокруг звучало бормотание, казалось, еще миг — эти свирепые звуки разнесут в клочья юрту.

Вожди перевели взгляд на Темуджина, у которого зеленью светились хищные глаза.

— Меня предали, поэтому вам всем может грозить смерть. — Он помолчал, а затем продолжил: — Мой названый отец, Тогрул-хан, которого китайцы с насмешкой зовут ванг хан, из-за своих корыстных целей и в желании рабски угодить Золотой Империи нарушил договор о дружбе, заключенный с моим отцом, и изменил клятве покровительства, данную мне. Ему стало ясно, что мы сильны, и он нас испугался. Кроме того, он понял, что мы уже не рабы, готовые покориться сильным народам. Он нас боится и опасается лишиться своих источников доходов. Он предпочитает вернуть нас к тому положению, когда мы голодали под его правлением, когда нас пригибали к земле слабость и нужда, и мы мчались к нему, как только он нас поманит пальцем.