Гор Видал - Империя

В этот момент оркестр заиграл «Сегодня в городе горячий будет вечерок». Рузвельт снял сомбреро и принялся им размахивать. Под флагом штата Огайо сенатор Ханна плюхнулся в свое кресло и прикрыл глаза.

В четверг все было решено. Блэз разговаривал с Дауэсом, который оказался милым и умным человеком — редкая для придворного комбинация.

— Не секрет, что сначала президент не хотел Рузвельта. Теперь он думает, что это даже к лучшему.

Сверху, из ложи прессы, зал конвента вдруг расцветился яркими красками — делегаты размахивали или украсили себя красными, белыми и синими цветами. Канзасская делегация, украшенная желтыми подсолнечниками, устроила шествие в поддержку Рузвельта. Затем Лодж ударом председательского молотка призвал конвент к порядку и предоставил слово сенатору от Огайо Форейкеру, который с помпезностью и рвением земляка выдвинул Уильяма Маккинли кандидатом в президенты на второй срок. Началась демонстрация. Оркестр заиграл «Сплотимся вокруг знамени» в память о Гражданской войне, в честь республиканской партии и майора Маккинли. Затем в наступившей тишине Лодж снова вышел на трибуну и в зале прозвучал его хорошо поставленный голос:

— В поддержку кандидатуры президента Маккинли слово предоставляется губернатору штата Нью-Йорк…

При этих словах конвент словно обезумел. Даже Блэз не мог унять возбуждения. Тот, кто все это срежиссировал, был мастером своего дела. Оркестр снова ударил «Сегодня в городе горячий будет вечерок», ставший чем-то вроде гимна испано-американской войны. Размахивая сомбреро, тучный близорукий коротышка побежал по проходу из-под знамени штата Нью-Йорк к ведущим на сцену ступенькам. Снова вспыхнула оглушительная овация, Рузвельт выглядел все крупнее и крупнее, словно приветствия раздували его, как воздушный шар. Сверкнули крупные зубы (боль, видимо, удалось как-то унять), шляпа парила над головой как победный лавровый венок.

Растроганный Лодж взял Рузвельта за руку и подвел к трибуне. Зазвучал пронзительный рузвельтовский фальцет. Он не сказал ничего запоминающегося; запоминающимся был он сам, как… Блэз не мог придумать, с чем его можно сравнить. Если разложить его на части, он являл собой абсурднейшее зрелище, какое только доводилось видеть Блэзу, но в целом, представленный в эту минуту всей стране, он казался воплощением неподкупной честности, человеком, движимым самыми чистыми помыслами, одним словом, существом феноменальным. Поддержав выдвижение Маккинли, он сам себя короновал. Наконец он оказался центром внимания всей республики, и он никогда больше не расстанется с этой ролью, подумал Блэз, вдруг ощутив причудливую неумолимость шагов Истории. К счастью, речь была короткой. История не любит, когда ее поступь подвергается излишне подробному рассмотрению.

Началось голосование по штатам. Но раздалось бесчисленное множество выкриков в пользу единодушного голосования за Маккинли, и Лодж во всеобщем хаосе неуправляемого парламентаризма поступил именно так, и тут, опережая события, Айова выдвинула Рузвельта в вице-президенты. Последовала еще большая неразбериха. Наконец Лодж объявил, что губернатор Рузвельт — единодушный выбор конвента на пост вице-президента, получивший все голоса, кроме одного. В припадке скромности губернатор отказался голосовать за самого себя. В этот славный момент в зале появилось набивное чучело слона, украшенного яркими цветами. История совершила очередной шаг.

Когда Блэз подошел к отелю «Уолтон», из подъезда в сопровождении журналистов появился сенатор Платт. Добренький босс выглядел на редкость добродушным, щеки его уже не были пепельно-серыми, как в конце недели, к ним вернулся нормальный цвет, но двигался он скованно, медленно, словно боялся упасть.

— Вы довольны выдвижением кандидатуры губернатора Рузвельта?

— О, да. Да, — выдавил он.

— Но, сенатор, разве вы были не за Вудраффа?

— Мы все как один — за республиканскую партию, — тихо сказал Платт. — И за полную тарелку к обеду.

— Полную…?

— Тарелку к обеду, — повторил кто-то из репортеров.

По всей видимости, подумал Блэз, это будет лозунг избирательной кампании, прославляющий новое процветание, наступившее благодаря политике экспансии президента Маккинли и, конечно, высокому таможенному тарифу.

— Скажите что-нибудь еще, сенатор.

— Разумеется, я доволен, — сказал Платт, — что мы сделали свое дело.

— Что, что? — переспросил журналист с деланным изумлением. — То есть я хотел узнать, кто это «мы»?