Гор Видал - Империя

— Народ сделал свой выбор, — гладко парировал Платт и дверь за ним закрылась.

Блэз нашел Торна в баре, куда еще не добрались делегаты: конвент продолжал заседать. Они устроились за небольшим круглым мраморным столиком, более уместным в кафе-мороженое, чем в баре респектабельного отеля. Блэз, как и Торн, заказал виски, хотя это не был его любимый напиток.

— Я уже написал свой репортаж, — сказал Торн гордо. — Если быть честным, я написал его еще утром, до заседания. Все от первой до последней строчки.

— Вы знали, что произойдет?

Торн кивнул.

— Это нетрудно было предугадать. Сейчас пошлю в досыл некоторые подробности. «Икзэминер» получит отчет раньше всех. Раньше других газет на Западе, я имею в виду.

— Я только что позвонил Брисбейну. Он все скомпанует на месте.

— Понятно. Теперь в июле демократы снова выдвинут Брайана, и повторятся выборы девяносто шестого года. Репортажи можно будет писать даже во сне. Курс серебра к золоту — шестнадцать к одному вместо твердой валюты…

— А империализм?

— Партия Линкольна, — быстро ответил Торн, — освободила от испанского ига десять миллионов филиппинцев.

Маккинли пригласил Хэя в комнату кабинета министров. Дауэс доложил о том, что произошло на конвенте. Президент как обычно сидел в странной позе под углом к столу в самом его конце, положив левый локоть на стол и выставив ноги вправо: под столом они не помещались. Он даже писал, перенося всю тяжесть тела на левый локоть, и правой руке приходилось огибать затянутый в жилетку внушительный живот. Вся его поза как бы говорила о том, что за столом он устроился на очень короткое время. Хэй уселся в свое обычное кресло, которое всегда занимал во время заседаний кабинета. Дауэс сидел лицом к ним обоим. Электрический вентилятор под потолком медленно погонял насыщенный влагой воздух. Глобус, стоявший по левую руку от Дауэса, давно следовало протереть от пыли. Вообще-то весь Белый дом требовал генеральной уборки. Удивительно, как быстро в отсутствие деятельной президентской супруги дом пришел в запустение и превратился в некое подобие политического клуба невысокого пошиба.

— Я полагаю, что в целом все дело решила шляпа, — после долгого молчания сказал наконец Маккинли.

Хэй не смог сдержать смеха. Президент иногда бывал в веселом настроении, но шутил очень редко.

— Ее уже окрестили кандидатской шляпой. — Хэй успел прочитать газетные отчеты.

— Как точно называются эти ковбойские шляпы? — полюбопытствовал президент.

— По-моему, сомбреро, — сказал Дауэс. — Она все время торчала у Тедди на голове. Разве что он иногда размахивал ею.

— Забавный тип, — сказал Маккинли, вытягивая ноги; его громадный живот, внушительный и круглый, как глобус, комфортабельно разместился на столь же внушительных ляжках.

— Надеюсь, мы с ним сумеем ужиться. Конечно, предстоит выслушать множество тирад Брайана о политических боссах.

— Маккинли нахмурился, снял очки и принялся тереть глаза.

— Марк Ханна воспринял все это весьма достойно, — сказал Дауэс, чересчур стремительно, на взгляд Хэя, подхватив ссылку президента на Платта и Куэя.

— У него неважно со здоровьем. Плохой цвет лица. Это меня беспокоит. Так что же он сказал? — Маккинли посмотрел через левое плечо на Дауэса, чье отражение виднелось в зеркале тяжелого шкафа, полного документов, которые никто, насколько мог судить Хэй, никогда не читал.

Дауэс рассмеялся.

— Он сказал, что он, как всегда, вместе с партией. Но, имея Рузвельта в вице-президентах, ваш конституционный долг состоит в том, чтобы не умереть в ближайшие четыре года и избавить нас от этого дикого существа.

— Что ж, это, насколько я понимаю, конституционный минимум, — улыбнулся Маккинли. — Какой последний вице-президент был избран президентом, когда срок предшественника истек?

— Мартин Ван Бюрен, — сказал Хэй. — Более шестидесяти лет назад. Боюсь, что Тедди задвинут теперь на дальнюю полку.

— Знаете, что сказал Платт, когда его спросили, приедет ли он на инаугурацию? Он сказал: «Да. Я считаю своим долгом присутствовать при пострижении Тедди в монахи». — Дауэс еле сдерживал смех.

Хэй никогда не испытывал к Рузвельту особой симпатии, теперь же он ловил себя на том, что чувствует скорее даже враждебность. В марте Лодж с сенатской трибуны отверг договор Хэя-Понсефота, пользуясь обычными рузвельтовскими приемами и выдвинув к тому же неприемлемый тезис, что заключение договоров является исключительной прерогативой сената. Хэй тут же написал прошение об отставке и подал его президенту после заседания кабинета. Маккинли откликнулся с присущим ему шармом, но весьма твердо. Хэй должен оставаться на своем посту до конца. Они будут рука об руку сражаться за торжество добра и справедливости. Хэй остался, впрочем, он заранее знал, что так и будет. Больной, без должности он просто не выживет. К тому же он добился большого успеха со своим неподражаемо изобретательным подходом к проблемам разваливающейся китайской империи. Он торжественно провозгласил для всего мира политику «открытых дверей» по отношению к Китаю. Он дал понять соответствующим хищным державам, что это единственный разумный для них курс, и хотя русские и немцы в частном порядке высказывали свое возмущение, они были вынуждены присоединиться — хотя бы по умолчанию — к политике морали и сдержанности в международных делах. Хэй мгновенно стал почитаемым деятелем мирового масштаба. Даже Генри Адамс воздал хвалы коварству своего друга. Формула, конечно, лишена смысла, заметил Дикобраз, но она не становится менее сильной из-за своей бессодержательности. Политика «открытых дверей», считал он, это попытка выиграть время, пока Соединенные Штаты окажутся в более сильной позиции, чтобы навязывать свою волю азиатскому континенту. По мнению американских газет, популярный автор «Джима Бладсо» действовал прямо, честно, в общем, чисто по-американски; он, как было написано в одной из редакционных статей, «К берегу плыл из последних сил, спасая несчастных людей». Маккинли прочитал эту статью, цитирующую «Джима Бладсо», вслух на заседании кабинета, и Хэй как обычно не испытывал ничего, кроме отвращения, к стихотворению, которое сделало его знаменитым.