Гор Видал - Империя

— Богом проклятая газета, — сказал этот пожилой человек, достав из кармана помятую серебряную флягу и отхлебнув изрядный глоток; Блэз уловил запах кукурузного виски.

— По воскресеньям в Филадельфии ничего не купишь, — сказал балтиморец, как бы оправдываясь.

В противоположной стороне номера спиной к окну с видом на поразительно узкую, вопреки названию, Брод-стрит стоял Рузвельт и захлебываясь ораторствовал к вящему удовольствию делегатов конвента, в чьих глазах отражалось не только восхищение или даже вожделение, но и беспокойство: драма еще не написана, а до тех пор этот до мозга костей эгоистичный хор не знал, кому подпевать. Если в среду выдвинут кандидатуру нынешнего фаворита Долливера, то в номере Рузвельта не будет слышно никакого хора, и эта пышущая энергией ветряная мельница у окна не будет больше крутиться, вдохновляемая живительным ветерком, исходящим от неистовых хористов.

— Что происходит? — спросил Блэз. Если сомневаешься, спрашивай человека осведомленного, таков был очевидный, хотя и слишком часто игнорируемый совет Брисбейна молодым журналистам.

— Все и ничего. Этот пижон, — балтиморец кивнул в сторону Рузвельта, — никак не может решиться. Он думает, что если станет вице-президентом, с ним в политическом смысле будет покончено. Они ведь чаще всего исчезают бесследно. Он предпочел бы снова баллотироваться в губернаторы, но Платт этого не допустит. Так, может быть, бросить вызов Платту? Сразиться с ним? На это не хватает смелости. Вот перед каким выбором он стоит.

— Он еще молод. — Блэз привычно называл тучного коротышку губернатора, что был старше него лет на двадцать, «молодым».

— Он нацелился в следующий заход стать президентом. Но он знает, что это не удавалось ни одному вице-президенту после Ван Бюрена. А вот губернаторы Нью-Йорка всегда на очереди. Сейчас Платт либо зашвырнет его на верхнюю полку, либо выбросит на свалку. Вот он и ходит кругами.

И в самом деле это было точное описание того, что сейчас делал губернатор: он в буквальном смысле кружил по комнате и говорил, говорил, говорил. Сенатор Пенроуз удалился, заявив, что делегация Пенсильвании поддержит Рузвельта.

— Так называемая политическая машина, — сказал бывалый журналист из Балтимора. — Какая ирония судьбы — реформатор, которого толкают вверх партийные боссы.

Следующей явилась делегация Калифорнии, не знавшей пока партийных боссов. Калифорнийцы радостно приветствовали Рузвельта, и губернатор, пожимая руки, называл многих их них по имени.

— Мы с Рузвельтом до конца! — выкрикнул руководитель делегации.

— Запад — за Рузвельта! — крикнул кто-то еще.

— Запах? — удивленно переспросил балтиморец, поспешно делая какие-то заметки на широком грязном манжете.

— Запад, — сказал Блэз.

— Я стал туг на ухо, — улыбнулся старик. Когда он говорил, крупные зубные протезы ходили ходуном у него во рту. — В этом слове тот ключик, который вы ищете. Вот к чему стремится Рузвельт. Он не хочет, чтобы люди думали, будто он ставленник Платта и Куэя. А вот быть кандидатом Запада…

— Ковбоем?

— Ковбоем. Лихим всадником. Это блюдо он сейчас и стряпает.

— Ханна может его остановить?

— Вопрос в другом: захочет ли Маккинли его остановить.

— Маккинли может воспрепятствовать выдвижению его кандидатуры?

— Маккинли может услать его пастись куда подальше, на самый глухой пустырь. Но нужно ли ему это?

Утром в понедельник Блэз находился в переполненном гостиничном холле, когда наконец состоялось отнюдь не триумфальное прибытие Марка Ханны. Некогда крепко сбитый и довольно тучный политический менеджер, ставший знаменитым благодаря бесчисленным карикатурам, из которых самые злые печатались в херстовских газетах, ныне являл собой сгорбленную фигуру, двигавшуюся с заметным прихрамыванием. За его спиной Блэз вдруг с удивлением увидел ближайшего друга Рузвельта сенатора Лоджа, чья поддержка кандидатуры военно-морского министра Лонга была не более чем отвлекающим маневром, расчищающим в решающую минуту путь Рузвельту. Решающая минута приближалась. Блэз попытался протиснуться поближе к Ханне, но это ему не удалось. Он встретился глазами с Лоджем и получил в ответ холодный вежливый кивок. Но, правду сказать, Лодж придерживался твердого принципа: если джентльмен работает на Херста, то либо он не джентльмен, либо у этого слова какой-то другой смысл.

Тогда Блэз решил подняться по мраморной лестнице на мезонин, где, как он узнал, поселят Ханну. День был удушающе жаркий, исходившие от делегатов запахи сшибали с ног. Блэз чувствовал себя Кориоланом, когда, пытаясь не дышать, поднимался по лестнице на мезонин, увешанный громадными портретами Маккинли, украшенными красными, синими и белыми флажками. Большой щит над пожарной дверью не без юмора возвещал: «Республиканский национальный комитет».