Борис Поляков - Кола

Сулль молчал в раздумье, поглядывая на акулу, на Афанасия. Наконец распрямился, вымолвил, будто ничего не было, ровным голосом:

– Да, знак. Будем идти домой.

Смольков заспешил, парус стал готовить. Мимо акулы боком прошел, косясь. Афанасий, охая, хотел встать и не смог. Андрей и Сулль помогли подняться ему, уложили на лежбище. Афанасий бодрился.

– Голову мне пока не рубите. Печень моя нежирная.

– Зато зубы очень красивый, – сказал Сулль. – В Коле будем делать показ. За деньги.

Но шутка не получилась. Афанасий лежал бледный, не шевелясь. Смольков правил шнякой. У Андрея ныло колено: кровь, наверное, прилипла к исподнему, нога саднила. Он украдкой поглядывал на ступню Афанасия, на акулу и пугался каждый раз заново: вдруг кротилкой не дотянулся бы? На душе было скверно: как же он недобил ее?

Вблизи становища Афанасий привстал, пооглядывался на берег, на море, долго смотрел на акулу. Она так и осталась лежать с торчащим в ней секачом, с зажатой в пасти кротилкой. Зубы как у большой пилы, только толстые, рядов в пять, мертво вонзились в дерево.

– Не зря поморы ее обходят, – вздохнул Афанасий и опять лег. Потом сказал, обращаясь к Суллю: – Водкой бы натереться с акульим жиром да в баньке попариться. Сердцем чуя я – отойдет, бог миловал. А вот море, видно, заказано. Грешен я, понасмешничал: вот и знак сразу.

– Будет все хорошо. – обещал Сулль.

В становище Андрей помог Афанасию дойти до избушки, уложил его на полати. Сулль принялся варить похлебку. Андрею велел топить баню, Смолькову снасти прибрать и разделать акулу.

Смольков заартачился, не хотел один к акуле идти, но Сулль построжал:

– Все как всегда. Все на свой место.

Андрей понимал нехотенье Смолькова: сам на эту акулу косился с опаской. Даже мертвая она настораживала.

– Ладно, – сказал он Суллю. – И баню истопим, и акулу разделаем, успеем...

Смольков снасти и парус снес в амбарушку, однако к акуле притрагиваться не стал: сидел от шняки поодаль, смотрел, как Андрей подходил, прихрамывая.

– Что с ногою-то?

– В шняке зашиб...

– Вишь как оно получилось...

– Что?

– С акулой-то. От беды на вершок прошли.

– Считай, пофартило.

– Ты дров сухих положил?

– Сухих. Горит хорошо.

Смольков почесался спиною о камень.

– Погреемся заодно. Продрог я. Хворость что-то одолевает.

Вставать он не собирался, а Андрею хотелось разделаться поскорее с работой, позвал:

– Пойдем закончим с акулой.

– Погоди, – отмахнулся Смольков, – Суллю мы и так наработали, а он, вишь, – кивнул на акулу в шняке, – и ее сюда. Жаден больно.

– Порядок любит.

Но Смольков будто его не слышал.

– Мог бы эту выбросить. Сколько уж добыли – ему все мало.

Была правда в словах Смолькова. День за днем уже третий месяц затемно уходили в море. Возвращались всегда с уловом, уставшие. Но и в становище ждала их работа: при свете костра топили в котле акулью печень, жир сливали в обрезы. Скребли, вычищая от мяса, шкуры, солили, укладывали их в бочки. Плавники вязали отдельно, сушили. Акульи головы болтались сотнями на веревках, сохли. Хребтами Сулль занимался сам.

Обрезы с жиром, бочки со шкурами стояли в амбаре рядами до потолка: скоро и ставить некуда. Акульими головами сушеными завалена клеть. Пучки плавников висели по стенам, под потолком. А Сулль, как и в первые дни, уводил их затемно в море и заставлял работать не разгибаясь. Правда, и себя Сулль не жалел при этом.

– Хозяин он, зачем добру пропадать, – заступился Андрей за Сулля. – Помнишь, как в первый раз было: он все повыбросал.

– Тогда он сам виноват был.

– Чем виноват?

Смольков значительно усмехнулся:

– Замечал, Сулль сроду в погоде не ошибается?

– И что?

– А то. Помнишь, впервой пошли, Афанасий про погоду его упреждал?

— Ну?

– Вот я и думаю: Сулль наш разговор тогда слышал. Потому и выход затеял спешно. Сам-то в море он как акула, ничто ему не страшно, а мы чтоб спужались, не уходили, шняку его не трогали. Год зазря у него пропадет, да и шняка – она денег стоит.

Андрей в объяснение такое поверил сразу: правду сказал Смольков.

Спросил тихо, обеспокоенно:

— Почему же он Афанасию не рассказывает?

— Кто его знает.

Смольков долго почесывал бороденку, задрав ее, гладил острый кадык. Андрею захотелось присесть, отдохнуть чуток. Ногу оберегая, примостился к Смолькову: с акулой и вправду успеется.

Смольков на камне посунулся, сказал мягко, как о горе минувшем:

– Что об этом теперь? Полно! Сулль виду не подает – и нам не следует. – Он положил на Андрея руку. – Я вот все за тобой смотрю, Андрюха: работящий мужик ты, покорный.