Борис Поляков - Кола

За стол сели умытые, в чистых рубахах. Смольков спиною к печи, держался руками за поясницу, вздыхал, морщился. С анкерком на свежем столешнике застолье выглядело празднично, а молчание – как на поминках.

– Спина у меня болит и голова кружится, – Смольков говорил постанывая, – то ли понадсадился вчера, то ли погода сменится. – Ему никто не ответил. Сулль стоя разливал ром. Афанасий снимал с опояски нож.

Нож у Афанасия всем на зависть: рукоять из темной кости, в рисунках мелких, заполненных оловом, красивая и в руке ладная. Ножны тисненой кожи, бахрома цветная. На самом ноже крест старинный, медью вчеканенный. Ударит Афанасий лезвием по железу – зарубка, а на ноже и следа нет. Сулль любит бриться этим ножом, каждый раз хвалит его, торгует: за такой корову можно купить. Афанасий же ни в какую: нож семейный, наследственный.

Афанасий нож снял, положил на стол. Андрей перехватил встревоженный взгляд Смолькова: чего это он ножом балует? Сулль сел на лавку, умостился удобно, лицо приветливое, с улыбкой. Поднял кружку.

– Афанасий вчера пугался маленько. То забывать будем. Все хорошо кончился. Пьем твое здоровье.

Афанасию слова Сулля, видимо, не приглянулись: потупился в свою кружку, ответил скупо:

– Благодарствую.

Ели из одной миски, ложки сопровождали хлебным куском, чтобы не капало на столешник. Смольков рядом с Суллем, нет-нет да взгляд на Афанасия бросит, на нож его, сам спиною корытится.

– Даже ложкою доставать трудно. Замаяла поясница. К погоде, видать, Как ты, Сулль Иваныч, узнаешь безгодье?

– Как спина болит, так погода другой. – Со Смольковым Сулль без улыбки.

Афанасий от выпитого порозовел, ел много, с охотою: совсем уже не больной. Может, прав Сулль, не сильно ушибло его, спужался просто? Или на лов ходить надоело? Нет, он таиться не стал бы, сам сказал.

После второй кружки Афанасий рот степенно отер, отложил ложку в сторону.

– За вчерашнее всем поклон низкий. Может, впрямь и спужался, может, нет, а на товариществе – спасибо. Так вот. У тебя же, Андрей, прощенья прошу: прости меня, христа ради, сними грех, затаил я его давно, в кабаке еще. Ты тогда не руку мне согнул, душу помял. – Афанасий перевел дух, будто тяжесть снимал великую. —

И держал я зло, железо недогревал с умыслом, мучил тебя. Да ты уж знаешь. И хорошо, что ты не просил пощады, сдюжил. Этим мне приглянулся. Так вот. За вчерашнее тебе особый поклон.

Афанасий взял нож, отдалил от себя на миг, рассматривая, и двумя руками поднес Андрею:

– Это тебе, дарю.

Андрей на лавке аж отодвинулся, до того все неожиданным было:

– Будет тебе. Быльем поросло уж.

А Афанасий настойчиво:

– Не думай, что пьян я, не смей отказывать. Тверезый обдумал все.

У Сулля взгляд загорелся:

– От сердца нельзя не брать.

– Бери, бери, – обрадованно заерзал Смольков.

Афанасий упорно вкладывал нож в руки Андрея.

– И разделим с тобой мы хлеб-соль по обычаю нашему: выпьем да побратаемся. – Афанасий Андрея жмет за плечо, похлопывает, глаза его близко от глаз Андрея. – Брат ты будешь названый мне, а я тебе.

У Андрея от слов таких, от подарка всколыхнулось что-то в душе волной, запершило в горле, просясь к глазам.

– Согласен ли? – вопрошал Афанасий.

Мгновение было таким большим, на целую жизнь хватит.

Чувствуя свою неуклюжесть, ответил, не поднимая глаз:

– Вестимо. Чего там.

Так давай обменяемся с тобой и крестами, чтобы все как положено было. – Афанасий снял с себя крест и подал Андрею. Целовались они троекратно, в обнимку. – Так вот. Голос у Афанасия заметно обрадованный. – Положись теперь на меня крепко. Я за тебя, брат, душу отдам. – И лихо возвысил голос: – Наливай еще, Сулль Иваныч! Любы вы мне все! Наливай полня – я угощаю! Мой ныне день!

Сулль поднялся послушно, трубка в зубах, голос мягкий:

– Нет, ром есть Сулль...

Афанасий осекся на полуслове, пристально посмотрел на Сулля.

А тот на лавке умащивается удобно, покуривает, возражает улыбчиво:

– Сулль угощает.

– Знаю, пошто перечишь, – нахмурился Афанасий. – Хитрый ты, Сулль Иваныч, умный! А я тебя насквозь вижу: боишься. Потому и ром свой влить хочешь. Истину говорю? – Голос у Афанасия занозистым становился. – Ну, ответь правду мне – боишься?

Сулль не спеша раскурил трубку, дым рукой отогнал, сказал серьезно:

– Да, боюсь.

Афанасий руками о стол оперся, клонится в сторону Сулля.

– А ведь с тобой бы никто из колян не пошел больше в море.

– Не пошел, – соглашается Сулль.