Борис Поляков - Кола

– Да, кушать можно.

Ели треску холодную, отварную, кости плевали за борт. Афанасий жевал медленно, без желания, говорил в раздумье:

– В жисть не думал, что на акул пойду. Бабы у нас акулою ребятишек пугают, с детства страх к ним. А поморы сказывают: акула не зверь, не рыба, а что оно – толком никто не знает. Детенышей, говорят, рожает живых, а не вскармливает. Только родятся они – и давай все подряд жрать. Злющие, спасу нет. Как-то мойву ловили сетью, акулят захватили. Повыкидывали их багром в море, а они уходить не хотят: сеть рвут и жрут рыбу. Ну, взяли да одному брюхо-то и вспороли... Потроха вынули, а самого в воду кинули, другим для острастки. И что? Он опять давай плавать и рыбу жрать. Жрет, а она из брюха вываливается. Вот какая тварь непонятная. А у взрослых-то акул зубы, что жернова, все мелют. Крюк может перекусить. Вот силища в зубах. Ведун Гаврила все кланяется поморам: акулу ему добыть. Он снадобья из них лекарственные поваривает. А поморы не желают связываться: коль негаданно попадет на ярус, ярус рубят, уходят. А то еще, сказывают, попадет шняка в стаю – напасть могут и опрокинуть, опружить, значит, а людей всех поесть. Как, Сулль Иваныч, может акула шняку опружить? Может? А меня, к примеру, целиком заглотить? Нет? Обязательно надвое? Смотри-ка. Это уже несподручно. Мне и целом виде желательно.

Непонятно Андрею: опять Афанасий шутить задумал? Или впрямь ему страшновато? Может, и так. Что тут особого? Андрей давно ли на Севере, а сколько уже наслышан. Опустит помор руки в море снасть распутать – акула тут как тут. Сказывают, и руки откусывала, и поморов выдергивала из шняки. Афанасий не врал тогда: колянин, что с Суллем ходил тот год, без ноги теперь.

Волны на море совсем улеглись, как летом. По воде только рябь мелкая. Смолькову на корме рулем делать нечего. Треску ест вяло, к Афанасию все прислушивается.

– К чему тебе акулы сдались, Сулль Иваныч? – спрашивает Смольков. Голос у него в тон Афанасию, недовольный, словно Сулль виноват в чем-то. – Тут, сказывают, по весне другого морского зверя пруд пруди. И опасности никакой.

Сулль доглодал тресковую тушку, кость отбросил за шняку, в море. Так, Смольков к Афанасию в пару подался. Свой клин захотел вбить. Что ж, это даже забавно Суллю.

– Почему акул? О, то сказать не просто.

Сулль отер о себя руки, стал разжигать трут. Эх-ха-ха... Хотелось вздохнуть глубоко, потянуться. Не будь они сейчас в море, Сулль с удовольствием пропустил бы стаканчик рому, и этим поднес бы, да потолковали б они об акулах. Верно, по весне и нерпы, и тюленя, и белухи здесь немало. Можно много добыть, как говорит этот ссыльный, без риска. Но товар их не в редкость, потому и дешев. Безобидных, неповоротливых этих зверей может каждый помор добыть. А вот желающих на акул – громадин яростных, не знающих боли, способных напасть на человека, – мало. Не каждый решится испытывать судьбу. Можно добыть акулу, а можно быть ею съеденным. Немногие могут сказать: они мерялись силой с этой обжорой, умеющей нападать даже с крюком в брюхе.

Афанасий словно дремал на дне шняки, сказал Смолькову:

– Хворость акула снимает. Коль зубная боль нападет, акульи мозги на масле – верное средство, до ста лет беды знать не будешь. – Он сел поудобнее, глядел на Смолькова и говорил медленно, словно сам ведуном был. – А то, может стать, поясницей замаешься, кашель ли одолеет или немощь по бабьей части – все спасенье в акуле.

«Конечно, – думал Сулль, – на тюленей и нерп спрос немалый, но люди торговые понимают: акулий товар стоит большие деньги. Жир акульей печени – это лучшие масляные краски, мыло, смазка тончайшего механизма часов. Да только ли это? Из шкуры акул превосходнейшая шагрень: красивейшие письменные приборы, переплеты для дорогих книг, футляры для столового серебра, шкатулки для драгоценностей. Всего не вспомнить. Кто сам никогда не отважится помериться силами с акулой, тот готов платить за любую ее частицу. И платит! На драгоценные безделушки идут высушенные челюсти акул. Самая модная трость англичан – из позвоночных хрящей акулы. Даже зубы идут как украшение на платье».

– Ты про немощь-то что сказал? Взаправду, что ли? – спросил Смольков Афанасия.

Сулль улыбнулся:

– Да, сила мужской будет.

– Как сила?

– Чего – как? – Афанасий аж привстал на коленях. – Женишься в Коле вот, бабу себе молодую возьмешь, а ночь у нас – вся зима. Где сил наберешься? Вот акула и помогает.

– Ну да-а, – недоверчиво протянул Смольков. – Так тебе и поверил я.