Борис Поляков - Кола

Афанасий, как тушу столкнули, руки отер, почесал затылок.

– Запас-то у шняки того... маловат.

Голос и поза Афанасия виноватые, азарта былого и след простыл.

На лове разгоряченно работали. Бросали крюк в воду, и акулы, ударом наперерез, немедля заглатывали наживку; взбесясь, метались потом, как на привязи, не в силах с нее сорваться. Лебедкой их подводили к борту, разъяренных, приканчивали кротилкой.

Работали истово, молча, словно бы мстя за былой Страх и оторопь.

Когда шняка заполнилась тушами, Сулль сказал:

– Будем ходить домой. – Голос его с хрипотцой, усталый.

Афанасий, разгоряченный:

– Обожди! Половим еще!

– Нет, – Сулль сматывает веревку на барабан, не соглашается. – Погода скоро будет плохой...

Акулы, как стая собак голодных, кружили невдалеке. Их не видно, но вода кое-где взрезалась от плавников: немало их там ходило. Еще бы добыть! Соблазн вправду велик был.

— Бросай, Сулль Иваныч! Возьмем еще парочку! – Глаза у Афанасия опьяненные, как после драки. Нетерпеж его понятен. Хочет еще увериться: страх от вида первой акулы ушел. Но надолго ли?

Сулль подумал, словно прицениваясь к чему-то, и согласился.

А теперь попрекнул с усмешкой:

– Жадность у Афанасия был маленько.

– Не жадность – кровь разыгралась. А ты пошто меня слушал?

– Я уважал Афанасий...

– И забыл, что шняка полна?

– Да. Забыл.

Сулль усмехнулся и взялся за новую тушу, прикрикнул:

– Помогай! Быстро!

И опять взваливали на лежбище тушу, плавники и голову отрубали, сдирали шкуру, вынимали хребет и печень, остатки бросали в море.

Работали без разгибу.

А погода брала свое: ветер вздымал и раскачивал волны.

Встревоженные, они поднимались грузно и шумно, вода потемнела до черноты, пугала бездонностью. День исчезал в усиливающемся дожде и снеге. Под ногами опора зыбкая, все ходуном ходит. А Сулль не дает роздыху. На Смолькова он никакого внимания, занят тушами. А Смольков плохо с парусом управляется, рыскает по волне шняка.

– Держи-и! – кричит Афанасий. Ему за работой лучше Смолькова видно, и он косит взглядом, недоверчиво следит за ним.

Шняка чуть дала крен, и вода, темная и густая, шумно плюхнулась на акульи туши. Все невольно тяжестью навалились на другой борт.

– Не могу больше-е! – завопил на корме Смольков. Руки его дрожат, глаза в страхе остекленели. Почудилось: Смольков бросил руль и теперь так просто стоит, скрючился весь под ветром. И стало не по себе: потопит со страху!

Сулль оглянулся, понял, пополз через туши, стал сам к рулю.

Афанасий зло орал на Смолькова:

– Ежа бы тебе родить, растяпа!

Сулль гнал Смолькова черпать из шняки воду и махал отчаянно Афанасию и Андрею, показывал: акул за борт надо выбрасывать.

Трудно стоять в метущейся шняке. Акул волочили с трудом, держались за что придется, натужно валили их за борт.

Акулы тяжелые, не под силу. А Сулль подгоняет, орет сквозь ветер:

– Бросай акула! Бросай! Живо бросай!

Смольков выливает воду за борт. Руки синие, черпают плицей часто, но вода прибывает и прибывает. Ноги у всех давно в воде.

А ветер словно взбесился. Налетает порывами, резким хлопком наполняет парус, кренит его, будто старается опрокинуть, стекает дождем и снегом, заплескивает в шняку гребни волн.

Когда зашли в залив у становища, ветер чуть утихать стал. И волны тут не такие пугающие, но бьют по шняке еще куда с добром. Шняка почти пустая – улов побросали в море, – кидает ее на волне.

Болтанка всю душу измотала, а Сулль как пришитый к рулю. Зажал в зубах трубку потухшую. Лицо на ветру обострилось.

Дождь и здесь нахлестывает, холодный, со снегом. Ноги в раскисшей обуви хлюпают, мокрые, ноют, студят нутро.

– Парус!

Голос у Сулля тоже сырой, набрякший.

Берег был уже близко.

Афанасий вскочил, проворно убрал парус. Обледенелый, он осыпал лежбище ломающимся ледком.

– Ве-есла! – кричит Сулль.

Сворачивать парус некогда.

Андрей с Афанасием гребли, не попадая в волну. Сулль рулем подправлял: взгляд сощуренный поперек шняки, складки возле рта жесткие.

Весло коснулось дна неожиданно, и Андрей, ощутив его, налег, рванул, чувствуя, как заскребло по днищу. Смольков встрепенулся, перестал черпать.

Шняка зашла на береговую отмель, под дном шебаршил песок.

На мгновение словно застыли все, сидели молча, без сил подняться. А волны еще доставали шняку в корму, толкали.

В наступающей тьме выл ураган, пугающе шумело, взрывалось о скалы море, зарядами налетал жесткий снег.