Борис Поляков - Кола

А что он ругает себя? Кому какая забота, где он был и что делал? Он прощается с Колой, он гуляет. Господи, как хочется пить!

Кир встает и, решившись, идет на кухню, угрюмо здоровается с отцом, направляется в сенцы. Пройти бы кухню, чтобы отец не окликнул. Кир напьется воды и уйдет. В кабаке теперь народ завсегда есть, полечат. Правда, отец забрал из комода деньги, но кабатчик и так подает, записывает.

В сенцах Кир зачерпнул торопливо ковшиком – темное зеркало воды пошло кругами, в руках дрожь нетерпения, – пил жадно и громко, большими глотками. Отец подошел, стал около, наблюдал. Кто ему воду носит? Сам?

Граня? Вода холодная, ломит зубы, студит нутро. Кир перевел дух.

– Экий красавец ты.

– Знаю, – нахмурился Кир.

– Ты нынче из дому не смей ходить. И хмельного не пей. Нужен мне будешь. – Тон у отца – не поспоришь. Сказал и пошел в подворье.

Кир вернулся в горницу и рассматривал себя в зеркале. Лицо опухшее, под глазами мешки. Глаза, как у рыбы, красные. Лег опять на кушетку не раздеваясь. Костюм столичный измят, рубаха грязная стала, разит потом. За окном дождь тоску навевает: льет и льет. Вон почему разит потом – костюм не высох после вчерашнего. Вечером в дождь попал. А утром шли из слободки, пьяные уже, – кузнец Никита навстречу. У Кира аж в груди захолонуло: вдруг дома, при Нюшке, обмолвится, где Кира встретил. Жених! Обещал свадьбу! «Эх, Нюшка, Нюшка! Тебе-то теперь как сказать все? Чтобы поняла: не откажет отец в женитьбе, даже рад будет – по его выходит. Не откажет, да мне-то с ним каково идти в соглашение?! Эх, забота ты, Нюшка! Нет сейчас сил пойти к тебе и просить подождать до будущей осени. А выход только такой видится».

В груди опять жжет. Водки бы стаканчик да огурчик соленый! Как же худо неприкаянным быть! А в кабаке питухи, поди, собираются. Парамоныч пшеничную подает.

Из кухни голос отца позвал:

– Поди-ка сюда!

«Что ему надо?! О чем разговор, коль шхуна в Норвегах?» Кир хмурится, но поднимается и идет на кухню. В дверях приваливается к косяку, засунув руки в карманы, ждет.

Отец сидит за столом, в руках планка ровная, струганая, нож острый, на столе счеты. Раз, раз, раз! – пощелкивает на счетах, режет ножом метки на планке, а сам нет-нет да и кинет на Кира недовольный взгляд.

– Смотреть на тебя тошно. Пообиходил бы себя хоть немного.

– Хворый я, – равнодушно роняет Кир и просит: – Дал бы лучше опохмелиться...

– Возьми, – вздыхает отец осуждающе, – в шкафу стоит.

Кир выставил из шкафа на стол капусту малосольную, хлеб, сел на другом конце стола, налил неверной рукой, выпил и долго морщился, содрогаясь, нюхал хлебный кусок.

– Не боишься пить столько дней?

– Чего бояться? Не ночной тать – на свои пью. – И попрекнул, не сдержался: – На водку я, поди, заработал.

– А устав знаешь?

— Какой устав?

– Судебный...

– Он по себе, а я по себе.

– Сказано в нем: «Кто злобычен в пьянстве, или более времени в году бывает пьян, нежели трезв, того присуждать к строгому наказанию розгами».

Кир перестал жевать: еще чего? Век жил, а отца, выходит, не знал.

– Чего пужать? Ступай да скажи. Пусть напоследок отстегают.

– Почему напоследок?

– Надумал уехать из Колы я...

Отец известие принял спокойно, и это задело Кира. Знал, выходит, к чему дело идет.

– Что ж, коль решил покинуть отца на старости – с богом. В час добрый. – И помолчал. – Куда же надумал?

Отец на счетах щелк-щелк – на планке зарубка: делает себе численник на год следующий. Ложатся зарубки: прямые – будни, воскресенья – ложбинкой, косые – престольные праздники.

Кир жадно ест с хлебом капусту, запивает рассолом прямо из миски: хороша капуста в похмелье!

– Подамся в Архангельск. Наймусь к купцам.

– И это неплохо. Я у купцов всю жизнь ходил. Капитал наживал им. Теперь ты ступай.

– Не от жиру бешусь – от нужды.

— А нужда в чем?

Тон отца не звал к откровенности. Ишь куда тычет – в боль самую: худо-де в найме быть. Нужда в чем?! Будто не понимает.

– Родным отцом стал не понят.

— А ты другим бы порассказал.

— Говорил. С дядькой Матвеем.

— Умная голова. Что же он?

Кир впервые за последние дни ел. Жжение в груди стихало, уходила дрожь, голова яснела. Не вскипеть бы теперь, высказать: наказать меня – в твоей воле, а заставить думать по-твоему – не надейся. Вина за ту землю все равно, в моих мыслях, на вас, стариках, останется.

Кто в то время жил в Коле, когда землю продали, разговора о ней, как суда страшного, опасаются. И дядька Матвей на тебя схож; бочком да в сторонку молчком.