Андрей Расторгуев - Атака мертвецов

Недалеко из-за кучи камней вскакивает какой-то гренадер и, выронив из рук винтовку, бежит назад.

– Стой! Куда?! – кричит ему Попов, но тот вдруг спотыкается, падает и остается лежать в неестественной позе. То ли настигла пуля, то ли раньше ее схлопотал и понесся в агонии.

Рядом, в пяти шагах, другой гренадер, вжимаясь в бугорок, сворачивает цигарку. Над головой с шумом проносится снаряд. Гренадер падает ничком, рассыпая махорку. Слышно, как орет:

– Господи, спаси! Господи, помилуй! Сохрани и защити!

Снаряд, обдав тугим воздухом, разрывается далеко позади с оглушительным треском. Солдат, чуть приподняв голову, отпускает в его адрес трехэтажную брань. Снова достает кисет и варганит самокрутку. Новый снаряд, и все повторяется в точности. Попов невольно хохочет, понимая, что смех у него скорее нервный…

Снова дождь, да еще со снегом. А головы не поднять. Немецкая артиллерия не прекращает обстрел. Не ослабевает и ружейный огонь. И так до самого вечера. Сырость все больше дает о себе знать, пробирая до костей. Попова опять колотит. Он съеживается, сидя на корточках за небольшим бугром, и уже не обращает никакого внимания на взрывы и визжание пуль. Не до того.

Вдруг справа застрекотали пулеметы. Посмотрев назад, поручик заметил отступающих гренадеров. Их довольно много, и отбежать успели прилично. Это по ним вели такой интенсивный огонь.

– Ваше благородие, приказано отходить! – передали по цепи.

Стрельба усилилась. Попов испугался, что враг начнет преследование и первым, на кого нарвется, будет его взвод. Медлить нельзя!

– Отходим по одному! – приказал, опасаясь приковать к себе внимание германцев.

Первые трое послушались, добросовестно выполнив команду. Остальные же, растеряв последние капли выдержки, одновременно повскакивали с мест и бросились бежать очертя голову.

– Проклятье! – Попов поднялся последним.

Шагнул и… повалился на землю. Он совершенно не чувствовал ног.

«Ранили!» – была первая пугающая мысль. Уже представлял с отчаянием, как немцы, выйдя из окопов, забирают его, беспомощного, в плен…

Но нет. Чувствительность быстро возвращалась. Беглый осмотр показал, что ноги целы. Они попросту затекли, пока сидел на корточках. Может, и к лучшему, что упал, а то пулеметы затарахтели еще сильнее. Немцы все же открыли беглый, сосредоточенный огонь.

Собрать все силы, подняться – и рывком вперед…

Сам не заметил, как развил бешеную скорость. Бежал на пределе возможностей, а то и за пределом. Догнал своих. Все вместе, с разбега, не останавливаясь, по колено в воде перешли болотистую речку Ганчу, считавшуюся непроходимой вброд. Преследуемые огнем немецкой артиллерии, отмахали еще около двух верст и лишь потом остановились, тяжело и надсадно дыша. Пока переводили дух, Попов отчаянно боролся с гадливыми чувствами. Ему казалось, что немцев нипочем не победить, война будет идти бесконечно долго, а сегодняшний позор ничем не смоешь, разве только застрелишься или погибнешь смертью героя. Но вскоре выяснилось, что не так уж все и плохо. Германцы не стали преследовать отступающие роты кавказцев. Остальные батальоны стояли на своих местах, продолжая вести бой, во многом благодаря полному отсутствию связи.

Что было делать в этой обстановке?

Собрались, привели себя в порядок и двинули обратно…

Позже в руки Сергеевского, коль скоро ему поручили заниматься разведкой, попали бумаги, снятые с одного убитого в тех местах германца. Там было неоконченное письмо жене, в котором звучало признание:

«Дорогая Луиза. Мы никогда не увидимся. Из этой войны нет возврата. В этих проклятых лесах русские показали свои волчьи зубы. Мы думали сначала, что это японцы. А потом оказалось, это были кавказские черкесы. Я остался цел. Но это случай. Меня убьют, если не сегодня, то на днях…»

«Истину глаголил», – подумал тогда Борис.

3-й Сибирский корпус вел тяжелые бои у Ольшанки, где противник занял сильную позицию. Немцы, используя возможность охвата, с ожесточением атаковали боковой авангард корпуса в районе местечка Рачки и деревни Курьянки. Им частично удалось обойти с флангов полки 8-й Сибирской дивизии, но те сражались настолько самоотверженно, что немцы так и не смогли загнать русских в котел. Стойкость сибиряков Сергеевский по достоинству оценил уже в октябре, посетив места, где шли те бои. Он видел двенадцать русских гаубиц на позиции, подорванных, очевидно, их же расчетами. Огромную площадку в лесу со множеством следов крови, разбросанными кусками окровавленной ваты, бинтов, обрывками немецкой униформы. Вероятно, здесь располагался германский лазарет. На выходе из леса в сторону Рачков, у развалин сгоревшей деревни, наткнулся на холм, сплошь покрытый убитыми, как и поле между этим холмом и лесной опушкой. Все пространство на полверсты было усеяно трупами. Русские и германцы лежали где в паре шагов один от другого, где впритык, а где и друг на друге.