Генри Миллер - Плексус

На столе у него вечно громоздилось двадцать, а то и больше толстенных томов: он прочитает их, как только выдастся свободное время. Часто бывало, что проходили годы, прежде чем он открывал хоть один из них, и, конечно, к тому времени книга теряла для него всякий интерес. Он пытался сбыть книги мне за полцены; если я отказывался, он скрепя сердце дарил их мне, говоря при этом: «Но ты должен обещать, что прочтешь это!» Он хранил номера журналов десяти-пятнадцатилетней давности. Изредка брал с собой несколько штук, раскрывал в троллейбусе или в поезде, быстро пролистывал и швырял в окно, приговаривая: «Туда им и дорога!» – и раскаянно улыбался.

При встрече он то и дело предлагал: «Почему бы не сходить в театр? Я слышал, в „Орфеуме“ идет хорошая пьеса». Приходилось спустя полчаса идти в театр и, просидев там пять минут, сбегать, словно сама атмосфера театра была ядовитой. «Плакали наши пять баксов, – говорил он. – Сколько у тебя при себе, Ген? О черт, не шарь по карманам, я знаю и так. Когда это бывало, чтобы у тебя водились деньги?» Потом он тащил меня в бар в каком-нибудь зловещем проулке, в бар, где он знал хозяина, или официанта, или еще кого-нибудь, и пытался стрельнуть несколько долларов; если денег раздобыть не удавалось, он заставлял своих знакомых угощать нас выпивкой. «Есть у тебя хоть пять центов? – раздраженно спрашивал он. – Хочу позвонить этому подонку Вудраффу, он должен мне несколько баксов. Плевать, если он спит. Возьмем такси, а платить заставим его, что скажешь?» Он набирал номер за номером. Наконец вспоминал о девчонке, которую бросил несколько лет назад, о какой-нибудь добродушной недотепе, как он выражался, которая только рада будет увидеть его снова. «Сейчас выпьем и смоемся по-тихому, чтобы не платить. Может, удастся перехватить у нее взаймы. Только ни-ни: она вечно ходит с триппером». Так проходила ночь, в бесполезной беготне никуда, не принося ничего, кроме усталости и отвращения. В конце концов мы оказывались в Гринпойнте, в доме его родителей, в холодильнике у которых всегда стояло несколько бутылок пива. Доставать пиво приходилось тайком, чтобы никто не услышал, потому что он вечно был на ножах со своим стариком или матерью, а иногда с обоими вместе. «Они не слишком любят тебя, Генри, не побоюсь сказать. Не знаю почему, но их не переубедишь. Думаю, дело в той истории со вдовой, это было для них слишком. Не говоря уже о триппере, которым ты постоянно хвастал».

Хотя он уже несколько лет как ушел из дома, его комната всегда ждала его в том самом виде, в каком он оставил ее, то есть в диком беспорядке, провонявшая, словно в ней разложился труп. «Ты, наверно, думаешь, что им хотя бы из приличия следовало изредка прибираться у меня, не так ли? – говорил он, распахивая окна. – Полагаю, они все еще пытаются преподать мне урок, чертовы идиоты. Знаешь, Генри, ни у кого нет более глупых родителей, чем у нас с тобой. Ничего удивительного, что мы ничего не достигли. Начали плохо». Попробовав было разложить вещи по местам, он добавлял: «Пожалуй, я мог бы прибраться сам, да все не хватает времени. Наверно, я просто ленивый сукин сын, тем не менее…» И он с проклятьями плелся к столу.

Позже за бутылкой пива: «Помнишь, Ген, как мы устроили рекламную кампанию в пользу твоего старика? Только представить, в этой самой комнате написали от руки тысячи писем! Но это было здорово, правда? Я прямо как сейчас вижу бутылки, стоявшие на полу вокруг нас. Мы, должно быть, выпили целый грузовик пива. Вкалывали бесплатно – этого я никогда не забуду. Господи, вы с твоим отцом два сапога пара! Вечно без гроша в кармане. Кстати, как поживает твой старик? У него все те же двенадцать клиентов или они все перемерли? Что за идиотский бизнес! Я рад, что мой родитель всего-навсего торгует скобяным товаром. Не представляю, как бы мы выкручивались, понимаешь? Ты, наверно, будешь в старости побираться на улице. У твоего старика есть хоть гордость, но ты, Генри, насколько вижу, не обладаешь ни каплей гордости, веры, благонадежности, вообще ничем. Тебе бы лишь день прожить – и ладно, так, Ген? Ну что это за жизнь! »

Он мог бесконечно молоть подобный вздор. Даже когда мы гасили свет, натягивали на голову одеяло, он продолжал болтать. Часто он лежал в постели с сигарой во рту, с бутылкой пива в руке и говорил, говорил без остановки, перепархивая с воспоминания на воспоминание, как призрак бабочки.

– Ты когда-нибудь чистишь зубы? – спрашивал я. Ему нравилось, когда его перебивали подобным образом.