Генри Миллер - Плексус

– А на что мы будем жить ? Уж наверняка не на твой заработок.

– Фу ты! – скривился Макгрегор. – Дорогая, я еще не начинал работать. Подожди хотя бы, пока я не получу согласие на развод, тогда займусь этим вплотную.

– Не уверена, что мне хочется за тебя замуж, – сказала Трикс. Сказала очень серьезно.

– Нет, ты слышал? – поглядел на меня Макгрегор. – Как тебе это нравится? Ну, дорогая, ты много теряешь. Через десять лет я, возможно, буду заседать в Верховном суде.

– А пока это не произойдет?

– Мой девиз: не создавай себе трудностей заранее.

– Он всегда может заработать, стенографируя судебные заседания, – сказал я.

– И при этом прилично заработать, – добавил Макгрегор.

– Не хочу, чтобы у меня муж был судебным стенографистом.

– Ты выходишь за меня, – сказал Макгрегор. – Кому известно, кем я работаю, кто я?

– В настоящий момент ты обыкновенный неудачник, – ответила на это Трикс.

– Правильно, дорогая, – беспечно сказал Макгрегор, – но многие были неудачниками, пока не вскарабкались на верхушку лестницы.

– Но ты не из тех, кто карабкается!

– Снова-здорово, – вздохнул Макгрегор. – Это просто такое выражение. Послушайте вы оба, вы же на самом деле не считаете меня неудачником? Просто сейчас я работаю на холостом ходу. Мне нужен стимул. Нужна добрая жена, дом и один-два настоящих друга. Вот как мы трое, например. Как, по-твоему, Генри, разумные вещи я говорю?.. Понимаешь, Трикс, – не дожидаясь ответа, продолжал он, – парней вроде Генри и меня нельзя мерить общей меркой. Мы – люди высшего сорта. Если возьмешь меня в мужья, тебе достанется сокровище. Я самый терпимый человек на свете. Генри подтвердит. Могу работать не хуже других… если надо! Только я не вижу смысла в том, чтобы гробить себя. Это глупо. Так вот, я ничего не говорил вам об этом, но у меня в запасе есть несколько блестящих планов. Больше того, я уже начинаю осуществлять их. Мне не хотелось об этом говорить, пока не будет результата. Если удастся провернуть хотя бы один из них, можно будет десять лет ни о чем не беспокоиться. Ну как, не ожидала?

– Ты прелесть, – сказала Трикс, неожиданно смягчаясь.

Не думаю, чтобы она хоть на секунду поверила в его планы, но она была рада ухватиться за любую соломинку.

– Ну вот! – просиял Макгрегор. – Видите, как все просто?

По дороге домой, спустя примерно час, я думал о всех его диких планах, которые он вынашивал с тех самых пор, как я знаю его, со времени, когда он еще ходил в подготовительную школу. Как он всегда усложнял себе жизнь, пытаясь облегчить ее. Я вспоминал, как он часами гнул спину, чтобы «потом» можно было делать что хочется, хотя никогда он не знал точно, что будет делать, когда можно будет делать только то, что хочется. О том, чтобы не делать ничего, что он всегда лицемерно почитал за summum bonum [101], речи вообще не было. Если он шел отдохнуть на пляж, непременно прихватывал с собой тетрадь и парочку книг по юриспруденции или даже несколько страничек из полного словаря, который читал – по страничке зараз – годами. Если мы лезли в воду, он заставлял кого-нибудь плыть с ним наперегонки до плотика, или предлагал всем плыть до того или иного места, или играть в ватерполо. Все, что угодно, только не лежать спокойненько на спине. Если мы вытягивались на песочке, он предлагал сыграть в кости или в карты. Если начинали болтать о разных приятных пустяках, он непременно затевал спор. Ничего он не мог делать спокойно и в свое удовольствие. Одно не кончит, а уже думает о другом.

Я вспомнил и его удивительную способность постоянно простужаться – «застужать грудь», как он выражался. Не важно, какое было время года: зима или лето. Летом он, по его словам, простужался даже сильней. Кроме простуды, он часто страдал сенной лихорадкой. Короче говоря, обычно он был в плачевном состоянии: недомогал, грипповал, чихал и при этом во всем винил сигареты, клялся бросить курить на следующей неделе или в следующем месяце и иногда, к моему великому изумлению, исполнял обещание, но лишь затем, чтобы опять начать смолить еще отчаянней. Иногда ему казалось, что «болтаться без дела» его заставляет пристрастие к выпивке, и он на какое-то время бросал пить, может на шесть или восемь месяцев, но потом начинал пить хлеще прежнего. И все он делал таким манером: бросал, чтобы потом начать все сызнова. Если садился за учебники, то занимался по восемнадцать-двадцать часов в сутки, чуть ли не доводя себя до гиперемии мозга. Он мог прервать занятия ради игры в карты с приятелями, что он считал передышкой. Но и в карты играл так же, как занимался, курил или пил, – не зная меры. Хуже того, он расстраивался, когда проигрывал. Что касается женщин, то если уж он начинал бегать за девчонкой, то не отставал от нее – не важно, сколько раз она отказывала ему, – пока не доводил ее чуть не до безумия. Как только она смягчалась или уступала, он бросал ее. Потом на какое-то время никаких женщин. Абсолютно никаких. Без женщин жить лучше – и здоровее, и в голове ясность, и аппетит тогда лучше, и сон, и самочувствие; полезней в сортир сходить, чем к бабе. И так далее, до бесконечности. Пока не встретит другую девчонку, ну просто такую, такую, что и словами не выразить. И снова долгая охота, днем и ночью, неделя за неделей, пока не завалит, и тогда она оказывается в точности как остальные, ничуть не лучше, ничуть не хуже. «Просто дырка, Ген… просто дырка!»