Бенджамин Дизраэли - Сибилла

В «Генриетте Темпл» характер главного героя сопоставляется с характером Монфорта. Автор сообщает читателю:

<���…> лорд Монфорт был человеком глубоких чувств и весьма изысканного вкуса. Он обладал таким же романтическим складом характера, что и Фердинанд Армин; однако лорду Монфорту жизнь представлялась романтикой рассудка, а Фердинанду — романтикой воображения. Первый остро ощущал недостатки природы, однако признавал все ее преимущества. Он тонко наблюдал, точно рассчитывал — и неизменно пожинал счастье. Фердинанд же, напротив, не наблюдал и не рассчитывал. Его воображение порождало фантазии, и безудержные страсти стремительно вступали в борьбу за их осуществление.

Если «романтика воображения» и порождаемые ею «фантазии» в том или ином отношении ставят Фердинанда в один ряд с главными героями более ранних романов Дизраэли, то «романтика рассудка» заставляет вспомнить об ориентированности писателя на английскую просветительскую прозу XVIII века — ибо в том изображении характера Монфорта, которое дает автор, проступают черты сходства с главным героем романа Сэмюэля Ричардсона «История сэра Чарльза Грандисона» («The History of Sir Charles Grandison»; 1754). Ричардсоновский персонаж «живет согласно своему сердцу» (Richardson 1811: 293; цит. по: Елистратова 1966: 207), но в то же время так, как должен жить идеальный герой (каковым Грандисон и является), то есть в «гармоническом содружестве сердца и разума под верховным руководством последнего» (Елистратова 1966: 203); поэтому Чарльз Грандисон тщательно просчитывает свои поступки, прежде чем принять то или иное решение. Подобным же образом действует и Монфорт, и знаменательно, что его выбор в конечном итоге останавливается на Кэтрин Грандисон. В свете указанного сходства образа Монфорта с образом ричардсоновского героя совпадение фамилии последнего с фамилией дизраэлевской Кэтрин приобретает свойство аллюзии.

Еще одну подобную аллюзию отмечает Даниел Шварц. Она выражается в том, что в один из моментов развертывания сюжета писатель намеренно создает у читателя ощущение, что Генриетту Темпл ожидает трагическая судьба ричардсоновской Клариссы.

Эпистолярная часть повествования, когда Генриетта всё более нуждается в возвращении Фердинанда и, под конец, даже в доказательствах его любви, неизбежно вызывает ассоциации с формой и содержанием ричардсоновского романа. Читатель приобщается к страхам Генриетты относительно измены и невыполнения взятых на себя обязательств, когда после ответа [Фердинанда] на ее первое письмо она <���…> пишет семнадцать писем, не получая на них ответа. (В качестве издателя Дизраэли выпускает письма с тринадцатого по семнадцатое.) Слова, которыми она в отчаянии завершает последнее свое письмо, заставляют читателя ожидать самого худшего: «За всю мою счастливую жизнь у меня не было секретов от отца, теперь же я втянута в негласную помолвку и тайную переписку».

Чувствительность дизраэлевских персонажей в романе — даже Фердинанд рыдает, расставаясь с Генриеттой (см.: Disraeli 1859а: 146), — восходит, как указывает Шварц, к традиции Сэмюэла Ричардсона, Лоренса Стерна (1713–1768), Тобайаса Смоллетта (1721–1771) и Генри Маккензи (1745–1831).

В эпилоге романа повествователь, рассказывая о благополучном завершении злоключений своих героев, сообщает читателю о появившемся у них счастливом чувстве: они почти уверовали в то, что «путь их истинной любви никогда не был столь же гладок, как теперь» (Disraeli 1859а: 416). Дизраэлевский рассказчик перефразирует афоризм шекспировского Лизандра из «Сна в летнюю ночь»:

Повествователь дает ключ к раскрытию сюжетной параллели между дизраэлевским романом и комедией Шекспира, из которой извлечен перефразированный афоризм. В фабуле своего произведения Дизраэли ставит персонажей в положение, аналогичное, по сути, тому, в какое попадают действующие лица пьесы (без фантастико-сказочного колорита): у Шекспира любовь Лизандра и Гермии одержала победу над родительским противлением; вот и Фердинанду предстоит воспротивиться отцу, который не желает, чтобы сын разрывал помолвку с Кэтрин (см.: Disraeli 1859а: 367–373), Генриетте — устоять перед угрозой мистера Темпла (ведь если она «снова откроет сердце этому Армину, то <���…> получит проклятие отца») (Ibid.: 366), а Монфорту — обнаружить, что безрассудно «любить женщину, которая любит другого» (Ibid.: 401).