Стефан Жеромский - Пепел

В душе Рафала ожило старое чувство дружбы, когда-то помимо воли владевшее им и ставшее потом просто застарелой привычкой. Сколько лет утекло с тех пор, как они сидели на школьной скамье, с тех пор, как кутили в Варшаве! Он просительно посмотрел на Цедро и сказал:

– Ну что ж, пожалуй… Раз вы, капитан…

– Ну, ну, нечего титуловать на каждом слове, мм ведь старые варшавские повесы… – прошептал тот на ухо Рафалу. – Откуда ты тут взялся, черт возьми? Всю музыку мне портишь, роняешь мой престиж…

– Да ведь я уезжаю, уезжаю!

– Я тебе говорю, оставайся здесь в чине поручика. Дам тебе полсотни парней, и будешь гонять их на плацу. Найду кого-нибудь, кто уступит тебе свой чин и даже коня и мундир за небольшие деньги. Ну что ж, друзья, – громко продолжал он, – отправляйтесь, пожалуйста, туда с моим денщиком, а я тоже сейчас приду.

Не успели они отворить дверь в кондитерскую, как их обдало волной душного воздуха и оглушил шум. В тесных комнатках висели облака дыма, и все места были заняты. В глубине, в темной комнате, щелкали бильярдные шары, громко разговаривали и напевали игроки в домино, в шашки и в кости. Пришельцам стало не по себе. Они очутились в обществе одних офицеров. На всех были мундиры с иголочки, а галуны прямо от позументщика. Куртки были синие с обшлагами цвета, принятого в воеводстве, рейтузы с выпушкой и белые колеты, шапки такого же цвета с черной барашковой опушкой и султанами из белых перьев. Это были сплошь поручики, подпоручики, хорунжие и подхорунжие – бравые, крепкие, удалые и гордые молодцы, все, видно, из ближайших мест, так как друг друга называли по имени, а то и по прозвищу.

Пробираясь в толпе в поисках отдельного столика, Рафал и Кшиштоф очутились в углу, где сидели два раненых молодых человека. Один из них опирался на свежевыструганный костыль, голова у него была забинтована, другой держал на перевязи руку. Оба они сидели забытые, столик их был пуст, они ничего не ели и не пили. Цедро, робко поклонившись, попросил у молодых людей разрешения присесть с товарищем к их столику. Те довольно неуклюже изъявили свое согласие. Завязался разговор. После взаимных представлений выяснилось, что раненые – соседи, сыновья бедных шляхтичей из-за реки Пилицы, снимавших в аренду небольшие именьица в окрестностях Кужелёва, в тогдашней Галиции. После того как радзиминский воевода разослал воззвания, они разведали обо всем, сели на конь и прибыли в указанное место.

– Мы люди небогатые, – сказал старший из них, – кони у нас добрые, но не породистые. Есть у нас все, что велено было иметь при себе: добрый крепкий конь, ну и уздечка, скребница, щетка, чепрак – все есть, что полагается, но только не офицерское, а солдатское. Мы люди нездешние, чужие. За Пилицей отродясь не бывали. Никаких связей за пределами нашего Влошчовского или Кужелевского прихода у нас нет. Приехали это мы сюда, а тут все места уже заняты, даже места подхорунжего нет, все забито. Что было делать? Записались мы в эскадрон простыми конниками. На мундиры да на наем солдат отдали последние гроши и теперь вот ждем, что дальше будет. В эскадроне нас, шляхтичей, десять человек да полсотни мужиков-наемников.

– Вы, значит, из Галиции, так же как и мы!

– Да! Мы живем около самого Кужелёва. История у нас была с переправой. Поехали мы щекоцинской дорогой будто бы на ярмарку в Сецемин. С дороги свернули в хшонстовские леса и до самого Конецполя ехали лесом. И вот выезжаем мы как-то из лесу, а перед нами большая река! Пилица! Дождались мы ночи в лесу и в темноте бултых на конях в реку. Вот как мы за границу ушли. Потом бог весть где кружили, пока через Лелев, Ижондзе, Мжиглуд пробились в Севеж.

– Ну, вы, друзья, я вижу, побывали уже в переделке!

– Да, не в похвальбу будь сказано, мы немчуру уже немного поколотили.

– Как же это было?

– Стоим это мы недели две уже в Севеже, проходим на плацу ученья. Вдруг эти вот господа командиры (он незаметно кивнул головой в сторону шумной компании) получают известие, что в Кожле из Вроцлава для усиления гарнизона направлен батальон пруссаков. Сотня, примерно, нас вместе с наемниками выступила ночью против немцев. Добрались мы лесом до самых Тарновских Гор. Шли, понятное дело, форсированным маршем.

В узком проходе под самым местечком Тарновские Горы выскочили мы из засады на немцев. Пики, сабли, штуцеры, что у кого было, все пустили в ход – и давай колоть, рубить! Сам я с коня так полоснул саблей пехотинца, что тот просто перекувырнулся. Но не тут-то было! Увидел ихний командир, что столько нас, ополченцев, как заорет на них по-своему! А они, видно, дрессированные, как пуделя. Сразу построились в открытом поле в каре – и не подступишься! Как ударят на нас, подлецы! Ах! чтоб вас черт побрал! В руку меня двинули, боль – страшное дело! Но только и нас зло взяло. Это вы нас, как зайцев в поле!.. Ах, проклятая немчура! Как кинемся мы на них с кучкой конников, вот и с соседом, с Павелком Кулешинским! И давай головы рубить! Да не одни мы. Все, у кого конь был получше, или сам похрабрей, – право, не знаю, – дали шпоры коню, врезались во вражеские ряды и порядком немцев искрошили, да и сами от них получили сдачи. Четырнадцать человек лежат по квартирам в усадьбах помещиков и здесь в Севеже, у горожан. Восемь остались на поле боя. Мы еще, слава богу, легко отделались. А у кого конь был порезвей да кто не стал ждать, тот и вовсе целым ушел…