Стефан Жеромский - Пепел

– Замолчите! – крикнул Трепка, прижавшись к стене. – Замолчите, перестаньте!..

Солдат посмотрел на него холодным, равнодушным взглядом, на минуту замолк.

– Это за тем вы туда поплыли… – прохрипел Трепка, стукнув кулаком по столу.

– На войне как на войне, – проговорил Ойжинский. – Бог нам судья, а не вы, сударь. Через две недели из батальона, в котором было тысяча человек, осталось нас сто с небольшим. Желтая лихорадка… Ох, тяжелые это были времена! Там в горячую землю мы зарыли Болесту Старшего, капитанов Осенковского и Рембовского… Тяжелые это были времена!

Третий батальон сто тринадцатой полубригады выгрузился в Порт-о-Пренс. В постоянных походах, стычках, битвах и трудах, когда день и ночь надо было сражаться с врагом, этот батальон от одних болезней потерял шестьсот человек. Так-то дорогие земляки, три тысячи семьсот молодцов, крепких, как буки, высадилось в Сан-Доминго, а осталось нас в живых триста человек да десятка полтора офицеров.

После смерти Леклерка командовать нами стал Рошамбо. [426]Ему пришло на ум натравливать на негров разъяренных собак, которых сперва морили голодом и били. Тогда на Антильские острова уже прибыл наш второй легион, или сто четырнадцатая полубригада, которая погрузилась на корабли в Генуе. Помню, как из океана в залив медленно заходили корабли: Ле Фуже, Эро, Ля Вертю, Ля Серпан, Аргонавт и другие… Горсточка нас стояла на берегу, чтобы отдать воинские почести прибывающим и приветствовать их на пороге островов. Увидев нас, они затрепетали. А что с ними было, когда от капитана Пшебендовского, который был личным адъютантом генерала Рошамбо, они узнали, что перед ними стоит половина первого легиона…

Вскоре вновь прибывшие двинулись против негров. Наши дороги разошлись. В самом непродолжительном времени мы услышали о гибели в битве у редута Карваханак поручика Вейгля и храброго адъютант-майора Круликевича… Как раз в это время я сам переболел желтой лихорадкой, но каким-то чудом выжил. Долго я валялся на логове, находясь между жизнью и смертью. Не знаю, что творилось с братьями на проклятой этой земле. Ожесточилась тогда душа моя, стала как острое лезвие, обагренное кровью. Наконец, вместе с несколькими товарищами, мне удалось получить освобождение от службы и вернуться в Европу.

Мы сели на фрегат, уходивший в Брест, и только в открытом море вздохнули свободно. Я прибыл благополучно во Францию. Нас поселили в Шалон-на-Марне, назначили половинное жалованье. Но как только я немного поправился, меня снова потянуло в строй.

Объявили новую кампанию. Записалось нас несколько человек во французские полки – и опять шагом марш! Забились наши сердца, – шли мы прямо на Вену. Вошли в открытые ее ворота. Аустерлиц! Я увидел чешские и моравские холмы, которые исходил в свое время, когда был в австрийской пехоте. Далеко-далеко синели наши высокие горы. Только не суждено было мне ступить на родную землю. На пороге ее пришлось смириться с судьбою и ждать: ногу вот раздробило, и мне ее отрезали…

– Верно! – жестко проговорил Трепка. – Недостойны были вы ступить на эту землю. Бог карает за дела, какие вы творили на острове.

– Мне отмщение, сказал господь, – глухо ответил солдат.

– По манию узурпатора, по интригам его бесчестных сообщников, попирать свободные народы, душить племена…

– Мне отмщение, сказал господь. Не судите нас, сударь! Посмотрите как оно вышло. Двенадцать лет мы проливали кровь на краю света. Почти все мои братья с глухим отчаянием сошли в могилу. А нынче… Австрийская империя развеяна в прах, как куча мякины. Удар под Иеной и Ауэрштедтом [427]– и разбита Пруссия. Узурпатор! Этот самый узурпатор нынче хозяин Берлина и хозяин Вены. Сами вы, сударь, не знаете, что говорите… Да здравствует император! Сто раз да здравствует! Тысячу раз! Вечная ему слава! А сейчас, слышите, сударь, я узнал в одном городке, что он идет в Познань, в Мазовию… В Варшаву! Помяните мое слово, так оно и будет! Армии проходят по моим равнинам, где правил пруссак. Просыпаются от сна города, деревни, уезды. Теперь они схватятся с врагом! Там уже нет ни одного немца! И только вот я весь свет обошел, чтобы дождаться этой минуты – и не пойду с ними. Но прежде чем очи мои засыплет земля, я узнаю, чем это кончится. Да здравствует император!

При этих словах голова у солдата ушла в плечи, весь он сгорбился, точно хотел скрыть в груди остальные свои мысли. Уже рассвет стал пробиваться сквозь щели ставен. Восковые свечи давно погасли. Трепка распахнул оба окна. В душную комнату пахнуло влажной, пропитанной ароматом резеды свежестью хмурого осеннего утра.