Стефан Жеромский - Пепел

– Потом будешь немцев оговаривать, а теперь рассказывай, рассказывай. Ты уже мог утолить голод, так что начинай. Предупреждаю, если будешь рассказывать неинтересные вещи, не получишь пирожных тетушки Матыни.

– Расскажу все, только дайте побольше пирожных тетушки Матыни, побольше, как больному! Рафусь, ты еще не жил на свете, если не знаешь пирожных…

– A propos… Где же вы встретились? – спросил старый помещик.

– В Тарнове, – быстро ответил Кшиштоф. – Рафал возвращался из Бардыева, где на водах проводил время с друзьями в поисках… открыть, что ли, секрет?

– Все ясно, – засмеялся старик.

– Но ничего не нашел. Немочки, чешки, венгерки… Это не про нас. Думал было из Тарнова ехать прямо к себе под Сандомир, но я уговорил его, чем бездельничать дома, заехать ко мне и познакомиться с чудаком Трепкой. Для приманки пообещал ему, что вы, папа, придумаете для него какую-нибудь прекрасную карьеру… – прибавил он не колеблясь, хотя ясно видел, что отец сморщился и пожал плечами.

– Рассказывай! – настаивала Мэри, продолжая глядеть на Рафала, как на чудище.

– Сейчас, сейчас… Нельзя все сразу, любезнейшая панна. Но раз все ждут с таким нетерпением, incipiam… [360]С чего же? Ясное дело… Коль скоро является в родительский дом граф Кшиштоф Цедро…

Щеки старого помещика чуть-чуть покраснели, и прищуренные глаза его засияли от радости.

– Коль скоро является в родительский дом граф Кшиштоф Цедро, так с чего же он может начать свою венскую эпопею? Ясное дело, с архивных поисков. Оказалось, что Марцин Цедро…

– Ну ладно, ладно… – с деланной небрежностью прервал его отец. – Мы хорошо знаем, кто был Марцин Цедро.

– Да, но я открыл новую его миссию, которой ничье око не видело, ничье ухо не слышало. При Михаиле Корыбуте он ездил с тайной миссией…

– Кто нынче обращает внимание на такие вещи!.. – сентенциозным тоном сказал отец. – Нынче для нас должно быть то же правилом, что и во время Речи Посполитой: равенство шляхты. Шляхтич в своем доме равен воеводе. Послушай, что говорит Трепка. Разве не так, дорогой родственник?

Рафал что-то нерешительно пробормотал. Он почувствовал только после этого вопроса, что лицо у него горит еще больше не только от ветра, который обжигал его всю дорогу, но и от массы впечатлений.

– Хитрец папаша, – шепнул Кшиштоф, наклоняясь к отцу и целуя ему руку.

И тотчас же громко обратился к прислуге:

– С нынешнего дня, разбойники, вы должны титуловать пана не иначе, как паном графом, паненку – панной графиней, а меня… Меня – пока еще нет! Равенство так равенство. Я и так шляхтич в своем доме, значит, равен… пану графу и панне графине.

Старик поправлял манжеты, улыбался, но и нетерпеливо останавливал сына.

– Вот ты и графиня по моей милости, – сказал Кшиштоф, обращаясь к сестре. – Принеси-ка за это еще пирожных. Если б не я, сидела бы ты с этими деревенскими гусынями и была бы равна всякой захудалой шляхтянке. Да, да! Вели Куртивронке, чтобы она звала тебя не иначе, как comtesse. [361]

– Ну, а теперь, Кшись, рассказывай уже про Вену… – умоляла сестра, повиснув у него на руке.

Рафал с чувством едва уловимого отвращения поглядывал на эту девочку с искрящимися глазами, которая принимала такое живое участие в общем разговоре. Ее локоны, белый лоб, розовые щеки, красивое продолговатое личико напоминали ему о существовании женщин, и смутная тоска овладевала им, а грудь душили слезы, которые некогда было сдерживать среди оживленного разговора. Рафал особенно страдал, когда девочка наклонялась, оживленно шепча что-то брату на ухо, или устремляла на него глаза; мучительная дрожь пробегала у него тогда по телу. Он чувствовал, как в него вонзается незримое жало страдания.

К счастью, после ужина все перешли в парадные комнаты, расположенные по правую сторону от входа. Они были недавно, по-видимому в связи с предстоящим совершеннолетием Мэри, заново отделаны в английском вкусе. Вся мебель была из красного дерева, простая, без украшений. Стены разрисованы арабесками или картинами, представлявшими разрушенные замки или бледные пейзажи. Этой модной simplicité [362]особенно отличались два небольших кабинета: они были окрашены в блеклые цвета, с неярким бордюром, на стенах висели небольшие картины итальянской школы. Однако в глубине дома существовали еще старые неотделанные, забытые гостиные и комнатки, где на стенах уцелели старомодные, потертые уже узорные шелковые обои, старинная мебель во французском вкусе, в виде буквы S, с изогнутыми ножками, резными цветами и букетами. Там еще предавались воспоминаниям о былом величии и днях триумфа китайские столики, поломанные и ободранные шкафчики с инкрустацией и безделушки. Выйдя из моды и впав в немилость в гостиной, они, казалось, скрывали свое убожество в самых незаметных уголках дома.